Питер Кэри - Моя жизнь как фальшивка

Я на миг прервала безумный пир.

– Порой я воображала, что вы – мой отец, – сказала я.

Слейтер рассмеялся.

– Но у меня глаза Бычка.

– И волосы тоже его, очень даже красивые, я бы сказал, густые, пышные. Не надо их так уродовать.

– Я не знаю, почему она это сделала.

Слейтер напряженно слушал. Взгляд его был внимателен и требователен, глаза, средоточие его сексуальной привлекательности, четче выделялись благодаря складам на лбу.

– Ты ее бросил, – продолжала я. – Так или не так?

– Микс, милочка, как я мог ее бросить? У нас с ней ничего не было.

Но ведь он имел стольких женщин, даже сейчас, этим и славился. Он поимел мою мать, вогнал член по самые яйца, этот образ преследовал меня всю жизнь.

– Неправда, Джон! Вы сами знаете: неправда. Даже тогда, в девять лет, я прекрасно видела, что между вами происходит.

– И что же?

– Разве дети слепы? Я видела, как она тебя целовала. Вы думали, ребенок не обращает внимания на такие вещи? Стоит папе отойти, и мама целует чужого дядю с такой жадностью, словно хочет скушать его на завтрак. Она целовала вас прилюдно, перед всеми. Вам обоим насрать было – пусть все смотрят.

– Господи боже, – вздохнул он. – Бедная малышка.

– Та малышка давно умерла, Джон.

– Сколько раз твоя мама целовалась со мной, по-твоему?

– И думать об этом не хочу. Мне при одной мысли дурно делается. Терпеть не могу секс. Неудивительно, правда?

– Ты помнишь, как она целовала меня?

– Да.

– Это случилось один раз.

– Не смешно.

– Один раз. Ты запомнила этот единственный поцелуй. Твои родители устроили прием в саду в честь Хэммондов. Ты помнишь это, да? Много собралось людей, всех я даже по именам не знал. Бычок тогда ввязался в съемки фильма. Деньги дал Скотс – «эдинбургский разночинец», как выражалась твоя мать.

– Вряд ли я могла забыть, а? В тот день мама покончила с собой.

– Твой отец повел молодого актера – как его бишь, Тревора Робертса – в конюшни, посмотреть лошадей.

– Я все помню, Джон.

– Значит, ты помнишь, что папаша плохо себя вел, и мама очень огорчилась.

– Что ты хочешь этим сказать?

Джон помолчал.

– Подумай сама, – предложил он.

Я подумала: боже, да Слейтер ни шиша не понимает! Каждая подробность того дня отпечаталась в моей памяти: прелестный денек, ясное английское небо подернуто влажной дымкой, галлюциногенные мамины клумбы. Последнее предвоенное лето. Ласточки недавно вернулись, восстанавливали гнезда под карнизами «Коттеджа садовника» – так мы называли этот флигель, пустовавший уже много лет.

Собрались еще не все гости. Небольшая группа, с полдюжины человек, любовалась прудом. Приземистый широкоплечий шотландец в дорогом пиджаке – насколько я понимаю, это и был наш инвестор – швырял в пруд гальку. Один плоский камешек подпрыгнул десять раз. Я следила в восторге, как взрослый дядя нарушает строгие мамочкины правила. Оглянулась, проверяя, как мамочка восприняла это безобразие, и увидела: мама перед садовой беседкой мусолит Джона Слейтера – засосала его губы в свой рот.

– Выходит, папочка плохо себя вел? – в ярости переспросила я, доев последнюю креветку.

Слейтер взмахнул рукой, и толстуха в фартуке подошла к столику прибрать тарелку. Джон затеял с ней разговор, как он обычно делал – не поймешь, о чем.

Мне и дела не было. Я повторила: бессмысленно разубеждать меня в том, что я видела собственными глазами.

– Право, дорогая, не стоит детям заглядывать в родительскую спальню, как ты считаешь? Надо ли тебе все знать?

– У нас и лошадей-то не было. Что папа собирался показывать этому актеру в конюшне?

– Это «да» или «нет»?

Я не на шутку разнервничалась, но отступать не собиралась.

– Только не лгите, – попросила я. – Я выдержу, если буду уверена, что все – правда. Поклянитесь.

– Торжественно клянусь: я скажу тебе правду – если ты действительно этого хочешь.

– Хочу.

– Хорошо, дорогая. Дело в том, что твой отец отличался довольно-таки всесторонними вкусами.

– Что это значит?

– То и значит – никакой разборчивости. Всем известно, как он увлекался женщинами, однако и юнцов не обходил вниманием. Твоей маме это было известно. Она подозревала, что у нас с ним связь.

Вроде бы эта новость меня вовсе не огорчила, хотя, признаться, ничего подобного я не ожидала. Справедливо ли было это подозрение, спросила я.

– Это не по моей части, но твой отец меня любил, и она это знала. Когда он повел Робертса «посмотреть на лошадей», ей, видимо, померещилось, будто все догадываются, в чем дело. Такое унижение для нее. Вот почему она поцеловала меня, понимаешь? Я подвел твою маму – я растерялся. А нужно было ответить на поцелуй, поддержать ее – вот что с тех самых пор не дает мне покоя. Но я отвел ее руки, и она впала в неистовство.

– Ничего подобного.

– Так все и было, дорогая моя девочка. Можешь мне поверить – все эти годы я простить себе не могу. Знаешь, что она сказала мне напоследок? «Ублюдок ты, Джеко, мудак поганый!»

– Моя мама никогда так не говорила.

– В тот день сказала, Микс.

24

– Мы все изрядно выпили, – продолжал он, – а потому сначала никто не всполошился. Только отчетливо помню: меня удивило, когда заработал двигатель «армстронг-сиддли». Здоровенная, капризная зверюга, дергает на ходу, мотор глохнет средь бела дня. Но в пруду мотор знай себе ревел, пуская огромные жирные пузыри из выхлопной трубы, и, похоже, выключаться не собирался.

Я видел твою маму в узкое заднее стекло. Она сидела за рулем и даже головы не повернула. О чем она думала – кто знает? Она опустила стекла, открыла люк в крыше, чтобы утонуть побыстрее, но машина была построена на совесть и даже с глохнущим мотором плыла, черт бы ее побрал. На первый взгляд – забавное зрелище: огромный, как танк, автомобиль дрейфует в красивом пруду, и мы все при параде, с бокалами шампанского в руках. Наконец мотор заглох, и царственная тварь накренилась. Тут я наконец понял: дело плохо. Но даже прыгая в воду, я больше тревожился за свои новые брюки-гольф. Я подплыл к машине и хотел вытащить твою маму, но вода с такой силой давила на дверцу, что я не мог ее открыть.

А она все цеплялась за руль, глядя мимо меня. Я попытался влезть в окно, но под моим весом автомобиль накренился еще сильнее. Я переполз через радиатор на капот, подбираясь к люку, увидел, что по ее лицу текут слезы, и понял, до чего она себя довела. Забравшись на крышу, я вытащил ее – боюсь, довольно грубо – через люк. Она крепко на меня злилась – но по крайней мере больше не повторяла тех ужасных слов.

А Бычок обходил стойла со своим дружком, посмотрел с холма вниз, и увидел свой любимый «армстронг-сиддли» посреди пруда. Он быстренько закончил свое дело и помчался к нам. В руке у него, помнится, был хлыстик, он эдак развязно им помахивал. Он еще не знал, что твоя мать сидит в машине.

– Тут что-то не сходится, Джон, – прервала я.

– Тебя там не было, Микс. Ты сразу же убежала.

– Но ведь ты ее не вытащил. Мама утонула.

Он помедлил.

– Ты разве не помнишь, где была в это время?

– Я была в доме, но я знаю, что она утонула. Как я могу не знать – это же моя мама.

– Дорогая, пруд у вас был мелковат. Вода поднялась только до ручек на дверцах. Ты же видела машину на следующий день?

Правда, видела. Приехали цыгане, стоявшие табором за Оксфорд-роуд, вытащили машину проржавевшим трактором «Фергюсон». Содрали кучу денег, оставили глубокие борозды на любимой маминой лужайке. Мама распорядилась бы в тот же день все заровнять и высадить новый газон, но она лежала в похоронном бюро, и в доме без нее стало пусто и жутко. Не знаю, чем занимались слуги, но цветы в холле забыли сменить. Я еще удивлялась – как быстро они умерли.

– Куда ты пошла, когда убежала в дом?

– Наверное, к себе в комнате.

– Ты сидела под столом на кухне, – поправил меня Слейтер.

– Этого я совсем не помню.

– Бедная малышка, – сказал он. – Ты вся дрожала. Должно быть, ты долго просидела под столом, пока я вытащил твою маму через люк и вынес на лужайку. Пруд с виду казался таким красивым, однако на дне скопился добрый фут ила и ряски, они облепили нас с ног до головы. Что она переживала в ту минуту? Она была страшно унижена. Выпрямилась, развернула красивые плечи, но одежда на ней промокла, просвечивало нижнее белье, к ногам прилипли водоросли. Туфли остались на дне, в грязи. Она прошла мимо гостей босиком, с жуткой улыбкой на губах. Бычок до смерти напугался, но попробовал, как умел, ободрить жену… «Дорогая!» – позвал он ее. Предложил руку, чтобы проводить домой. На мгновение твоя мама остановилась, что-то обдумывая, а потом оттолкнула мужа с такой силой, что он чуть не упал, и бросилась в дом. Бычок поплелся за ней, но твоя мама укрылась в кухне – ему бы и в голову не пришло искать ее там. Там она и сделала это, Микс. Там, а не в пруду.