Питер Кэри - Моя жизнь как фальшивка

Портной был ростом примерно с Чабба, худой, веснушчатый, с маленькими ушами и сморщенным лицом былого жокея. Он вежливо улыбнулся мне, однако стоило ему глянуть мне через плечо, приветливость с лица как ветром сдуло.

– Чхе! Чего надо?

Я попросила показать образцы ткани. Он словно и не слышал.

– Не открыто, – нахмурился он. – Закрыто сегодня. Очень занят.

И на этом разговор оборвался – Чабб попятился, я тоже оказалась на улице, портной уже запирал лавочку.

– Очень занят, – рявкнул он. – Очень жаль.

Опешив от такой наглости, я даже не сразу поняла, как сильно меня оскорбили.

– Приду попозже, – сказала я.

– Не приходить, – отрезал он, опуская жалюзи и задвигая засов. – Очень долго занят.

Я обернулась к Чаббу – тот стоял на щербатом тротуаре, безмятежно сложив руки на груди.

– Эти портные-ла плохие, – произнес он. – Дорогие. Обманут нас. На Бату-роуд гораздо лучше.

Я подумала, что нас выгнали из-за странного наряда Чабба. Во втором ателье, в двух шагах от первого, я с порога изложила дело:

– Хороший костюм моего друга испорчен. Нам нужен другой, как можно скорее.

Этот мастер выглядел вполне вменяемым: в прекрасно пошитом темном костюме, в голубой рубашке с белым итонским воротничком и чуть ли не с галстуком частной школы. Но едва он сообразил, что я заказываю костюм для его соседа – тот в нерешительности маячил в дверях, – как тут же показал себя страшным снобом, вздохнул, понурился.

Я по-женски начала было обсуждать материал, но портной устоял перед моим напором.

Прищемив большим и указательным пальцем переносицу, он выждал, пока я закончу.

– Миссус, можно задать вопрос? Вы знакомы с этим человеком?

– Он – знаменитый поэт.

– Нет. Это не так.

– Он – мой друг.

– Вы покупаете ему костюм?

– Да.

– Мадам, вы, пожалуйста, оставьте его.

– Что вы хотите этим сказать?

– Он не ваш друг. Он не человек.

– Он – поэт.

– Мадам, доктор видел его, когда он появился на Джалан-Кэмпбелл. Поздно ночью, прямо посреди улицы. Без ног-ла.

Я оглянулась на Чабба, но тот скрылся.

– Вот видите, – сказал портной. – Он ушел. Испугался, когда я сказал вам про него.

– Что значит «без ног»? Пьяный?

– Не пьяный. Он появился на улице посреди ночи. Не человек, миссус. Без ног, понимаете?

Так что же, Кристофер Чабб парил ночью в воздухе над Кэмпбелл-стрит, будто на картине Шагала? Портной – звали его, между прочим, Артур Фэтт – казался вполне цивилизованным и даже просвещенным человеком.

Такие призраки, сообщил мне мистер Фэтт, похожи на пиявок: они сосут кровь, а человек хиреет и умирает. Понятно?

Я поняла одно: Кристофер Чабб ухитрился восстановить против себя всех соседей. Когда он вновь возник на пороге ателье, с ним обошлись, словно с бродячим псом.

– Пошел! – крикнул Фэтт. – Мы не говорим с тобой. Иди, иди!

И этот грубый возглас поразил меня меньше, чем явный испуг Чабба. Бочком пробираясь к своей мастерской в уродливо болтавшейся одежде, он был похож на какую-то жалкую, замученную тварь.

– Спросите миссис Лим, – посоветовал мне Фэтт, энергично вращая рулон бледно-голубого полотна. – Он пьет кровь.

– Ничего не понимаю.

– Чхой! Не понимаете? Спросите у него. Миска для супа – знаете? Нальет кровь в миску и пьет.

– Нет.

– Нет? Не хочу спорить. Всегда рад вам, мадам, но без него.

И этот портной тоже запер свою лавку, а я отыскала Чабба на задворках веломастерской. Он угрюмо трудился над перевернутым вверх колесами велосипедом и даже не обернулся, когда я подошла. Сняв цепь, он аккуратно намотал ее на трясущуюся руку.

– Не стоит вам вмешиваться в это, – устало сказал он.

– Мне так жаль.

– Я знаю этих людей. Вы не знаете-ла.

Я думала, Чабб что-то добавит, но он упорно отворачивался. Китаянка спустилась по лестнице и встала внизу, в полумраке, выжидающе глядя на меня.

Потом обернулась к Чаббу и заговорила с ним – сердито, как мне показалось.

Старик взял разводной ключ и попытался открутить гайку с оси, но руки у него так дрожали, что он опустил инструмент.

– Видите, во что я превратился, мем, – сказал он. Я не знала, что ответить на это. Словно грешник в аду, словно каторжник, вращающий кабестан на тонущем судне, он был навеки прикован к существу, которое сам породил.

23

Однако жалость тут же сменилась отвращением, таким сильным, что я содрогнулась. Помимо прочего, я считала себя виноватой, ибо, зная тяжелое положение Чабба, все-таки придумывала способы выманить у него стихи Маккоркла. Уж можете мне поверить – я бы пустила в ход любую, самую подлую наживку, лишь бы вырвать эту рукопись. Симпатичного мало, но для меня ничего нового: в первый же год учебы в Сент-Мэри я поняла, что я за дрянь.

Вернувшись в холодный и все-таки затхлый гостиничный номер, я еще с час нервничала и терзалась, а затем принялась корнать волосы. Сперва отстригла противный хохолок – в точности как у попугая, – а потом, как всегда, не смогла остановиться. Аннабель прикрикнула бы на меня, но Аннабель оставалась дома, в топи уныния, пила джин с тоником, обкусывая прелестные ноготки. Никто не мешал мне работать ножницами, пока я не превратила себя в чучело. Я покрыла новую прическу «Брилкримом», надеясь, что получится вольный художник или нечто вроде того. Льняные брюки с пиджаком срочно требовалось погладить, но другой одежды под рукой не было, так что я надела мятый костюм и спустилась в «Паб». Слейтер, естественно, уже заседал там, но мне было так скверно, что и Джон не мог бы помещать мне выпить двойной скотч.

– Итак? – спросил он, отодвигая бумаги, чтобы мой стакан не оставил на них влажного пятна. – Обыватель из Порлока[61] отправился на Савил-Роу [62]?

Я не могла пересказать ему, что случилось тем утром на Джалан-Кэмпбелл – о том, как оборванец обрабатывал железяку, и тем более о том, как – тягостное воспоминание – он пробирался, таясь, в тени пятифутового навеса. К счастью, внимание Слейтера тут же переключилось на мои волосы.

– Сядь рядом, Микс.

– Ужасно выгляжу, а? – Я опустилась на банкетку, подставляя голову для осмотра.

– Милая девочка моя, ты так красива, что не сумеешь изуродовать себя, как бы ни старалась. Помню, как ты вернулась из Уэльса после того, как тебя выперли из «Леди-Маргарет-Холл» [63]. Словно дикий зверек, пахла козами, репей в волосах – и все равно ты не выглядела ужасно.

Когда Слейтер произносил комплименты, он уже не мог остановиться, но я посмотрела на него в упор и заставила опустить взгляд.

– Но все-таки, малышка, завтра в Лондоне тебе стоит заглянуть в «Сэссун». Молли всегда ходит туда. Она сможет записать тебя вне очереди.

– Завтра?

– Завтра тринадцатое. Завтра мы уезжаем, четырнадцатого будем в Лондоне.

– Но мы так и не поговорили, – пролепетала я и неожиданно для себя разрыдалась. – Вы все время прячетесь от меня. Бросили тут одну. Я вас не понимаю. И вообще, я не поеду. Не могу. Нужно закончить дела в Куале-Лумпур.

– Какие дела, дорогая?

Если б я призналась, с ним бы приключилась истерика. Я лишь покачала головой.

– Какие дела? – Слейтер потянулся к моей руке, я не отнимала ее, но слезы не унимались. – Микс! – сказал он. – Я был занят. Ты уж извини.

– Чем занят, Джон?

Он причмокнул губами, и я сообразила: быть Слейтером отнимает много времени.

– Только не пишите об этом в «Нове», – предупредила я. – Кому охота знать подробности?

– Полно, Сара, не плачь. Какая тебе разница, что я делал? Ты же меня терпеть не можешь. Издавна.

– Я не обязана любить вас, черт побери!

В груди скопилась скорбь – черная, густая, омерзительная даже для меня.

– Ты обещал поговорить, – повторила я. – За этим я и поехала.

Слейтер осторожно обнял меня, помог мне встать.

– Хорошо, – сказал он. – Пойдем?

– Нет, нет! Мы должны поговорить, Джон.

– Да, – согласился он.

Оставив на столе машинку с бумагами, он повел меня прочь и не убирал руки с моего плеча, пока мы не сели в такси.

Теперь я знаю, что он повез меня на Джалан-Петалинг, а тогда видела лишь какой-то ночной рынок, где было многолюдно и шумно, я не разбирала его слов, и в итоге Слейтер завел меня в убогий ресторанчик с мокрым цементным полом, где посетители мыли руки под струей из шланга.

Он заказал пива, нам подали огромное блюдо хрустких креветок. Слейтер съел парочку, но больше смотрел, как ела я.

– Кажется, я знаю, о чем ты хотела поговорить, – начал он. – Ты ведь понимаешь: я и сам хочу.

Рот у меня был забит креветками. Я не могла остановиться, разжевывала головы и хвосты, давилась, когда в горле застревали мелкие клювы.

– Какой вопрос интересует тебя в первую очередь?

Я на миг прервала безумный пир.

– Порой я воображала, что вы – мой отец, – сказала я.