Сын - Паломас Алехандро

Сеньорита потрогала свою веснушку.

— Ах вот как, — сказала она. А потом: — И что же она рассказала, например?

— Вообще-то, сеньорита, это секрет.

Тут зазвенел звонок, он значит, что мы уже потратили половину большой перемены, и сеньорита снова посмотрела на большие часы, они висят над доской.

— A-а, — сказала она. Замолчала и как будто задумалась, стала очень серьезная, а потом отвернулась. — Ну хорошо, иди во двор. А то перекусить не успеешь.

Пока я убирал учебники в шкаф и доставал из коробочки бутерброд, она отошла, села за свой стол, стала что-то записывать в ежедневник, а я вышел в коридор. Назия ждала меня у туалета.

Когда я подошел, она взяла меня за руку и спросила:

— Почему так долго?

— Да так, нипочему.

— Сеньорита тебя наказала?

— Нет.

— А-а… — Она чуть-чуть отодвинула с лица свой розовый платок, она под ним прячет волосы и немножко лицо, и отпила немножко сока. А еще сказала: — Пойдем скорее. Я хочу показать тебе одну вещь.

Соня

Все началось в тот день, когда я решилась на телефонный звонок, с которым медлила уже несколько недель.

— Сеньор Антунес, мне бы хотелось поговорить с вами о Гилье, — сказала я, когда мне ответил мужской полос. Повисла недолгая пауза, а потом он стал допытываться в чем дело, но я лишь проговорила любезно, но твердо: — Если вы не против, я бы предпочла обсудить это при встрече, здесь в школе.

Договорились, что он зайдет через пару дней.

Когда Мануэль Антунес явился, у малышовых групп как раз был полдник, и гвалт в столовых на первом этаже был слышен даже в коридоре. Я ждала Антунеса в учительской. Поздоровалась, провела его в тесный кабинет, предназначенный для бесед с родителями. Мануэль Антунес молод — слегка за тридцать, плотного сложения, волосы черные, борода растрепанная, глаза темные со слегка азиатским разрезом, плечи накачанные, руки большие, с квадратными ногтями. Когда мы уселись, он сразу взял быка за рога.

— Я вас слушаю.

Я решила тоже перейти к делу сразу.

— Что ж, слушайте. Я позвонила вам, потому что немного волнуюсь за вашего сына.

Он, похоже, не удивился. Вообще-то всем родителям известно: если мы вызываем их в школу, значит, что-то идет не так.

Обычно они приходят нервные, напряженно ожидая объяснений и готовясь обороняться, а некоторые даже трясутся от страха. В личном деле Гилье я вычитала, что Мануэль Антунес авиамеханик. В скобках было приписано: «недавно потерял работу». Я заглянула в его глаза, и мне показалось, что смотрит он печально.

Прежде чем он успел что-то вставить, я торопливо продолжила:

— Я подумала, что вы, вероятно, сможете мне помочь… кое-что расшифровать… в душе Гилье…

Его брови поползли на лоб.

— Расшифровать? — спросил он с легким недоумением. И тут же сухо рассмеялся, но не смог утаить волнение — что ж, абсолютно типичная реакция почти всех родителей, с которыми я вижусь здесь в течение учебного года. — Ну и ну, — добавил, теребя бороду. — Прямо как в детективе. Или в американском сериале про копов.

Сообразив, что здесь он чувствует себя не в своей тарелке, я попыталась разрядить обстановку:

— Я хотела сказать, вы, наверно, сможете мне помочь, я ведь хочу лучше понять Гилье.

Он кивнул, на миг опустив глаза. Я улыбнулась, и он, кажется, успокоился — тоже улыбнулся, хоть и робко. Я мигом заметила, что улыбается он точь-в-точь как Гилье. А вот взгляд совсем другой. В глазах Мануэля Антунеса сквозила грусть. Или, возможно, тоска. У его сына взгляд совсем другой.

— Лады, — сказал он, снова теребя бороду. — Можете на меня положиться.

— Прежде всего, знайте: Гилье — замечательный мальчик, никаких проблем не доставляет. Наоборот, в классе ведет себя примерно. Не отвлекается, на уроках активен, настроен оптимистично, увлечен учебой, а его система ценностей обогащает жизнь коллектива.

Сеньор Антунес склонил голову набок и вздохнул, но смолчал. Я выждала. Наконец он в некотором роде откликнулся на мои слова:

— Да. Гилье… необычный ребенок.

— Верно сказано, — сказала я. — «Необычный» — самое подходящее слово.

И обнаружила, что его лоб собрался в складки, плечи напряглись. В глазах вновь блеснуло что-то настораживающее. Я сразу же сообразила, что слово «необычный» он понимает не так, как я. Абсолютно в ином смысле.

— Не волнуйтесь, — сказал он, раздраженно скривившись. — Знаю наперед, что вы мне скажете: он все принимает близко к сердцу, водится только с девчонками, и вместо того, чтобы играть во дворе в футбол и баскетбол, как нормальные, сидит и читает сказки про фей и прочую муру.

Я так и вскинулась. Его тон мне не понравился. А уж содержание…

— Не трудитесь мне об этом говорить, — добавил он тем же неприятным тоном, поднял руку, выставил ладонь: молчите, мол. — В прежней школе нам уже все сказали. А еще — что другие дети уже начинают его сторониться, и это в лучшем случае, а то, бывает, кто-нибудь над ним насмехается. — Глянул на меня с вызовом. А потом его глаза заволокла какая-то мрачная тень. — Тут дело в его маме. Гилье с малых лет всегда держался за ее юбку, чересчур крепко, и, в общем… вот откуда взялась его «необычность», как вы это называете.

Я хотела было прервать его, но он продолжил:

— Ничего, это все временно. Теперь, когда мы остались вдвоем — он да я, мы проводим вместе больше времени, у нас больше общего. Ну, знаете, говорим по-мужски… Короче, если вы хотите мне сказать, что Гилье… немножко странный, не тратьте время попусту, потому что я знаю об этом лучше всех и уже принимаю меры.

Я сглотнула слюну, пытаясь обуздать ярость. К такой ситуации я была совершенно не готова. Судя по характеру Гилье, я представляла его отца совсем другим, совершенно не таким, как Мануэль Антунес. В первые же несколько минут мое изумление сменилось оторопью. А оторопь уже перерастала в негодование.

— Сеньор Антунес, если честно, мне очень грустно слышать, что вы так говорите о Гильермо, — сказала я, еле-еле сдерживаясь, — тем более что я пригласила вас в школу совершенно по другой причине. — Он посмотрел на меня, и его брови снова удивленно поползли на лоб. — Скажу вам напрямик: если, по-вашему, я вас вызвала, чтобы навешивать на вашего сына ярлыки или объявлять его ненормальным… Тогда, простите, вы ошибаетесь.

Мануэль Антунес откинулся на спинку стула и принялся медленно теребить бороду. Его глаза снова заволокла печальная дымка. Всего на миг, но лицо как-то помрачнело. Это подсказало мне, что я напрасно рассчитывала на его помощь — с ним, видно, нелегко поладить. А потому сменила стратегию и сделала то, что вообще-то ненавижу делать. Слукавила.

— Сеньор Антунес, наш с вами разговор — просто стандартное собеседование. Гилье учится здесь недавно, а у нас принято уделять новичкам более пристальное внимание.

— А-а, — сказал он, медлительно кивая.

— Я понимаю, что с начала учебного года прошло лишь два месяца с небольшим, а дети, особенно в этом возрасте, совершенно по-разному реагируют на переход в другую школу. Если приплюсовать разлуку с мамой, надо признать, что этот процесс может протекать… еще сложнее.

Он промолчал.

— Когда родители расстаются, это иногда очень тяжело, особенно для детей в возрасте Гилье, — закончила я и раздвинула губы в профессиональной улыбке.

Антунес снова напрягся, резко вскинул ругу. словно при называя мне замолчать.

— Ну-у, расстаются, то, что называется «расстались»… у нас другая причина, — выпалил он, ощетинившись. И тут же, видимо, сообразил, что ответил слишком сухо. Попробовал исправиться. — Дело в работе. Аманда, то есть моя жена… она стюардесса, и, в общем… Дела сейчас идут понятно как, она год сидела без работы, а в августе ее пригласили в одну авиакомпанию в Дубай, обслуживать бизнес-джеты. Если честно, выбор у нас был невелик. При нынешнем раскладе, плюс меня тоже сократили… Ну, представляете себе… — И, опережая мой вопрос, добавил: — Но это временно. Пока всего-то на шесть месяцев.