Ядвига Войцеховская - Крестики-Нолики

Про каждый наколотый крест на запястье, про каждого сучьего мертвеца, которые, видать, не давали мне покоя — иначе зачем я стала бы трепать языком в этой странной зелёной хате? Один морфий не смог бы развязать мой язык настолько, что сама себя потом обзывала дурой, да уж чего задним числом махать кулаками? А она держала меня за руку — за ту, чёрт подери, на которой был наколот браслет, — и мне казалось, что она кто-то вроде святого отца, с этим своим странным именем, странно-мягкими пальцами, и в этом своём странном доме, вместе с цветами, шторами и мягким диваном…

Когда я отрубилась, ничего не произошло. Она могла вызвать патруль, как они себя называли, "народной милиции" — и нас бы поставили к стенке под радостные вопли зевак. Она могла просто сбежать, куда глаза глядят, в промозглую осеннюю ночь, да и отсидеться, пока мы не свалим восвояси. Но она спала за столом, как младенец, положив голову на скрещенные руки, и очки съехали на бок, надавив ей на переносице красный полукруг. Берц дала мне в бок тумака, и мы неслышно вышли. Это, конечно, было бы не так просто, не всади она мне в задницу ещё один укол. Я так и не узнала, откуда она взяла ампулу — но в тот момент это меня интересовало ещё меньше, чем вопрос "Есть ли жизнь на Марсе?" — то есть, вообще никак. Верно, позаимствовала у докторши, пока мы спали.

Я уж подумала было, что не миновать нагоняя за то, что меня угораздило прикемарить — да только Берц тоже была, видать, с понятием. Впрочем, если бы я сомневалась в этом, то оказалась бы круглой дурой.

Не помню, как мы добрались до своих — и вот тогда потянулись дни лазарета, уток, холодных сортиров по ночам и запаха мочи, хлороформа и каких-то едких лекарств, которые, капнув на пол, прожигали в нём цветные дырки. И ещё был белый потолок, и я рассказывала ему разную лабуду без всякой опаски, что он пошлёт меня далеко и надолго. Вот тут-то я и вспомнила во всех деталях про докторшу.

Однако дни шли — а мне никак не выходило это боком. А могло, ой, как могло! И тех, кто сносил бы мне башку, мало волновало бы, морфий то был, или анальгин пополам с димедролом: мне по-любому не стоило распускать сопли перед полукровкой. Помнится, мой папаша захаживал-таки к портному-иностранцу, который приехал из какой-то дыры и брал намного дешевле, да только делал он это тайком. А уж про то, чтоб разговаривать с этим портным, кроме, конечно, как по делу, и речи не было. Но жалеть было поздно, а потом я стала поправляться и выкинула весь этот бред из головы. А потом наступила почти настоящая весна, и повар стал давать мне по два обеда и по четыре завтрака. А потом я, ещё немного задыхаясь, вышла на свежий воздух, пахнущий дымом, мокрой собачьей шерстью и углём, которым топили печи в этом долбанном лазарете, что надоел мне пуще горькой редьки. В кармане у меня лежало предписание явиться в штаб части, которой была придана наша рота, выданное на Еву Ковальчик. Моё имя, вписанное чернилами от руки, было единственным читабельным текстом, а всё остальное словно долго стирали резинкой — и таки стёрли, чтоб неприятель нажил себе на задницу проблем — если бы, конечно, он стал озадачивать себя расшифровкой.

Я шла — сначала быстро, поражаясь, какого хрена меня так долго держали в проклятом госпитале, что даже моя корма стала от уколов твёрдой, словно мозоль. До штаба части надо было миновать всего несколько домов, но на третьем я вдруг скисла. Впереди уже маячили гранитные ступеньки подъезда, когда на лбу у меня выступила испарина, и пришлось сбавить темп до гуляющей походки городского бездельника, который бесцельно бредёт, оставляя за собой дорожку из подсолнечной шелухи.

В подъезде сквозило так, что мне чуть не дало со всей дури по морде входной дверью, обтянутой коричневой эрзац-кожей; стёкла были заляпаны мелкими брызгами — аж до третьего этажа. Словно кто-то снаружи прошёлся по ним пульверизатором с грязной водой из лужи, так, что они стали напоминать рыночные полиэтиленовые мешки, которые торговки из экономии по пять раз моют под краном. Перед окном на лестничной площадке стояла Берц и курила — стандартно — свои вишнёвые. Её за километр можно почуять по запаху вишни — и по тому, как она негромко покашливает, а потом сплёвывает на пол…

…Я познакомилась с Берц зимой того года, когда господин Шэдоу чуть ли не за шкирман приволок меня на аэродром и засунул в крошечный транспортный самолёт, в котором по случаю перевозили за небольшие бабки поросят и гусей. Навстречу мне пахнул сырой воздух, насыщенный запахом хлева и комбикорма, и я совсем уж было приуныла — да и кому прибавит энтузиазма полёт до будущей работы, сидя согнувшись в три погибели на дощатом ящике, которым я чуть было не занозила себе зад, да ещё и по колено в гусином навозе?

Чем таким я буду заниматься, пришлось выжимать из господина Шэдоу прямо в самолёте — с такой силой, что и самолёт бы раскололся. Но только не господин Шэдоу. Мне было наплевать, что смешно мне, уличной девчонке "сто-монет-за-пакетик-или-оторву-яйца", пытаться развалить бывалого вояку, или даже разведчика — или кто там такой вообще был господин Шэдоу. Мне, если честно, было наплевать на всё, кроме своего ближайшего будущего. А потом он привёл меня к Берц — и всё стало ясно, как на ладони.

Для начала Берц стала сосредоточенно шарить по карманам, точно у неё в жизни не оставалось более важного занятия. Думаю, в этом была вся фишка — дать мне время обосраться, передумать всё, что можно, просчитать пару попыток свалить в окно и только потом приступить к делу, да и то — ПРЯМО к делу.

— Девочек любишь? — спросила Берц.

— Ага, — я сглотнула и подумала, что у неё в мозгах явно не хватает винтика. Или шпунтика, раз первое, что она спрашивает, это то, кого я там люблю. Тут уже я собиралась добавить, что ко всему прочему я просто обожаю карманные вибраторы серии "сделай сам", как она продолжила:

— Или мальчиков?

— Девочек, — я решила, что теперь уж пан или пропал. — Тупых, как пробка. Но красивых.

Она посмотрела на меня строго — строже просто некуда, и мне сразу захотелось сообщить, что я собираюсь спать в казарме голой, зато регулярно ходить к мессе.

— Ба-а-абу… заведи себе, — томно сказала она, первую "а" растянув так, словно это была жвачка. — Иначе рехнёшься — от крови.

Я чуть не подавилась.

— От чего? — эх, мало меня учили, как надо разговаривать с теми, кто заведомо круче — ну, да я не удержалась: уж больно странным мне показалось то, как она связывает вопросы секса — и то, чем мне, по намёкам господина Шэдоу, теперь придётся заниматься.

Это он был тем солидным мужчиной, который нежно и ласково развёл меня на непыльную работёнку — и плотно подсадил на энные суммы наличными. Когда я видела господина Шэдоу, мне всякий раз хотелось первым делом ткнуть его в живот и сказать "Уууу" — правда, не думаю, что он был бы от этого в восторге. Не пристрой он меня вовремя к делу, я в итоге оказалась бы на мели или в тюрьме. А при таком раскладе я была при деньгах, при работе — и при куче позитивных эмоций.

Берц посмотрела на меня так, словно я только что сплясала канкан, аккомпанируя себе на губной гармошке. Мне показалось, что прямо сейчас она возьмёт откуда-нибудь здоровенную дубину, да и треснет меня ею промеж глаз за такое нахальство.

Нет, я была, конечно, кем-то вроде помоечного котёнка, которого подобрали на улице и притащили жить в богатый дом — но даже я соображала, что могу запросто наполучать по голове, если не буду фильтровать базар.

— Извините, госпожа лейтенант Берц, — поправилась я. — Думаю, нет проблем. Главное, чтоб неподалёку продавались батарейки. Тут всё очень просто: нужны совершенно новые батарейки, электрическая зубная щётка, запирающийся сортир и пятнадцать минут времени…

Я несла полную чушь, параллельно соображая, что будет дальше. Мне давно отстрелили бы за это башку, если бы я не умела нести её с совершенно особенным выражением лица. Собеседник стряхивал с ушей лапшу, а я выходила сухой из воды.

Берц задумчиво затянулась, бросила окурок под ноги — и неуловимым движением её рука скользнула куда-то по направлению к кобуре. Я уж хотела было зажмуриться и приготовилась получить если не пулю в лобешник, то промеж глаз рукоятью ствола, — как увидела, что она еле сдерживается, чтоб не заржать.

Хелена Берц была позитивной до кончика мизинца. Позитив пёр из неё вёдрами — даже тогда, когда от него тошнило. Мы все со временем становились настолько позитивными, что, кажется, даже свежеизготовленные нами трупы излучали уверенность в завтрашнем дне.

— Хотя нет, — сказала она, — ты не рехнёшься, — и она стала хохотать, будто я рассказала ей анекдот.

Это точно. Если мне захочется, я займусь сексом с бутылкой пива Миллер, с Миллером с этикетки от этой бутылки или вообще с пивным глюком. Вопрос в том, что пока что мне не хочется.