Марек Хласко - Красивые, двадцатилетние

Нашу честь в Соединенных Штатах защищает бок­сер Ковальский по прозвищу Киллер. Это самый сви­репый профессионал в мире. Он проигрывает только из-за нарушения правил: жестокий поляк, природой наделенный преступными наклонностями, не в состо­янии во время боя сдержать свои низменные инстинк­ты, и судья удаляет его с ринга.

Будучи любителем зрелищ такого рода, я недавно отправился в Париже на встречу champion soviétique — champion américain[34]. На ринг вышел русский — парень в шитой золотом рубахе, с золотыми кудрями и лицом дегенерата-сифилитика. Публика встретила его вос­торженным ревом; никто и не вспомнил про такую ме­лочь, что в СССР вообще нет профессионального спорта, а американская вольная борьба считается «зверством», и, стало быть, champion soviétique скорее всего родился не в донских степях, а где-то возле пло­щади Пигаль или, скажем, в Сен-Дени. Следом появил­ся чемпион Америки — устрашающего вида гигант: не будь схватка тщательно срежиссирована, чемпиона СССР вынесли бы с ринга вперед ногами. Публика улю­люкает и осыпает американца проклятиями; в него ле­тят апельсиновые корки, спичечные коробки, ему гро­зят кулаками. Начинается бой; несчастный америка­нец делает все, чтобы проиграть, но что-то тут осталось непродуманным, и златовласый славянин — как ни пинал судья американца, когда тот, увлекшись, начинал выигрывать, — примерно в середине схватки, несмотря на помощь противника, арбитра и публики, скапутился. Об этом не стоило бы рассказывать, если б не реакция зрителей. Публика, состоявшая в основном из рабочих, мелких ремесленников и кучки скучаю­щих левых интеллектуалов, дружно орала: «Грязная свинья, иди драться во Вьетнам».

В этом трагедия Америки: миллионы долларов ухлопываются на локальные войны, в которых итальян­ский или французский рабочий не видит смысла. Американцы вынуждены поддерживать таких деяте­лей, как Чомбе и Ли Сынман; американцам пришлось поднять из руин Западную Германию; американцы должны помогать генералу Франко; американский ра­бочий за все это платит, но аплодисменты достаются не Статуе Свободы, а златокудрому кретину, деруще­муся с противником, который втрое его сильнее; и кретин побеждает, так как этого очень хотят все те бедные люди, которые еще продолжают верить, что свобода придет оттуда, где погибли лучшие из луч­ших.

Поляки знают, что в случае конфликта с Россией американцы не пришлют им на помощь ни одного сол­дата; тем не менее любовь к Америке не ослабевает. Много лет в Польше не показывали американских фильмов; наконец в пятьдесят седьмом году на экраны вышел вестерн под названием «Последний бой апача», где апача играл белокурый и голубоглазый Берт Ланка­стер. Премьера фильма по воле случая совпала с другим незаурядным событием: впервые после двадцатилетне­го перерыва был запущен воздушный шар «Звезда Польши II». Тысячи столпившихся перед кинотеатром людей даже не посмотрели на взмывшую в воздух «Звезду»; они рвались на Ланкастера. Чего только он не делает в этом фильме: орудует ножом, стреляет, взры­вает груженные порохом телеги; затягивая на шее кон­воира кандалы, приговаривает: «А теперь, белый пес, возвращайся к своим и расскажи, с кем они затеяли войну» — и дает ему пинок в зад; но все это пустяк по сравнению с тем, что творилось перед кинотеатром. То и дело вспыхивали перебранки; поминутно вмеши­валась милиция; двое схватились за ножи, а жена одного из них кинулась искать какого-то пана Зенека — единственного человека, который мог бы предотвра­тить кровопролитие. Толпа бурлила, крича: «Где пан Зенек? Где пан Зенек?» Наконец прибежал пан Зенек; профессиональным глазом оценив ситуацию, он на бегу сбросил пиджак и положил обоих противников «бараном», то есть ударом головы в грудь. И никто даже не поглядел на одиноко удаляющуюся «Звезду Поль­ши II»; зря старались польские конструкторы — Ланка­стер с паном Зенеком их затмили.

Нелегко писать об отношении поляков к американ­цам и всему американскому. Распространяться о Пуласком и Костюшко[35] бессмысленно, оперировать стати­стическими данными и сравнивать две культуры тоже не стоит; и сравнение польской и американской лите­ратуры ничего не даст — во всяком случае, не мне этим заниматься: я об отечественной литературе имею весь­ма приблизительное представление. Полагаю, за это следует благодарить моих учителей польского, кото­рые изводили меня классическим вопросом: «Что хо­тел сказать поэт?»; «Пана Тадеуша» я так и не осилил — по сей день не могу преодолеть отвращения. За препо­давание литературы в школе нужно сажать в тюрьму; странно, что commies до этого не додумались. Школь­ной программой предусмотрено изучение большого числа шедевров соцреализма; это в немалой степени предопределяет на будущее интерес подрастающей молодежи к литературе такого рода.

Во время корейской войны распространился слух, будто поляки готовят к отправке в Корею доброволь­цев. Неизвестно, кто этот слух распустил; быть может, основанием для него стала задержка на военной служ­бе призывников двадцать седьмого (и частично двад­цать шестого) года рождения; в итоге тот год получил название «корейского»; возможно, в ожидании войны демобилизацию действительно решили отложить, следуя завету Хозяина: тяжело в ученье, легко в бою. Множество молодых парней, которые до сих пор ук­лонялись от военной службы, симулируя стенокар­дию, двустороннюю грыжу и глухоту, вдруг изъявили желание пойти служить; расчет у них был простой: при первом удобном случае сдаться генералу Макартуру. При этом, разумеется, они забывали, что могут пасть от руки тех самых американцев, на чью сторону вознамерились перебежать; но время тогда было чу­довищное, и перспектива расстаться с жизнью или на­всегда превратиться в калеку не отпугивала потенци­альных добровольцев. Слухи, однако, не подтверди­лись, а призывники «корейского» года рождения потеряли кусок жизни — так, кажется, говорят в по­добных случаях.

В Польше тогда без конца устраивали массовые ми­тинги, на которых клеймили американских агрессо­ров и выкрикивали здравицы в честь Ким Ир Сена, или как его там. Ким Ир Сена называли «великим сыном и освободителем корейского народа»; его заклятым вра­гом был некий Ли Сынман — «подлый пес» (иногда — «Цепная собака американского империализма»). Их физиономиями можно было каждый день любоваться в газетах. Беда была в том, что эти господа походили друг на друга, как две капли водки; помню, наш секре­тарь парторганизации на митинге протеста, потрясая газетой с фотографией Великого Сына и Освободите­ля корейского народа, кричал:

— Не допустим, чтобы эта сволочь залила кровью 38-ю параллель!

Митинги протеста организовывали весьма нехит­рым способом: запирали ворота предприятия или же кадровик уносил табельные листы, и расписаться в них можно было только по окончании митинга; как известно, каждому полагалось расписываться в табеле дважды: по приходе на работу и перед уходом. Протес­тующих собиралось много; составлялись грозные письма в адрес американских агрессоров, но подпи­сать это проклятое письмо не разрешалось прежде, чем не выскажется последний оратор. Когда генерал Макартур объявил о намерении применить атомное оружие, появилась известная песня: «Трумэн, Трумэн...» и так далее. Правда, у бывших жителей восточных зе­мель и Львова была своя песня — гимн надежды; она начиналась с обращения к президенту Трумэну; по­следний куплет звучал так:

Одна водородная бомбаВернула нас всех в отчий дом бы.Пусть пепел вокруг, но мы сноваДышали бы воздухом Львова.

Трумэн, однако, бомбы не бросил; надежды рухну­ли. Даже надежда вернуться на пепелище — с этим лю­ди готовы были смириться, лишь бы жить на родной земле. Поляки, впрочем, имели все основания пола­гать, что в случае войны им, кроме пепелищ, и так ничего не достанется. Кажется, Форрестол произнес речь, отрывок из которой я запомнил: «Мы превратим небо и землю в геенну огненную. Мы закидаем их атомными и водородными бомбами. Мы будем уби­вать детей в колыбелях, старцев за молитвой и земле­пашцев в поле. Там, где сегодня стоят города, оста­нутся только дымы и пожары, среди которых будут бродить наши ослепленные враги». Текст этот, много­кратно напоминавшийся полякам дикторами радио­вещания и кинохроники, по закону парадокса стал символом надежды. Так пациентам психиатрических клиник, страдающим хронической бессонницей, да­ют перед сном чашку чертовски крепкого кофе, что иногда вызывает реакцию, которую врачи называют парадоксальной. Поскольку высказывания американ­ского политика официально были сочтены враждеб­ными, они, естественно, пришлись по душе простому поляку. Мне случалось слышать мнение, что их автор воспитан на Библии, — об этом свидетельствовала об­разность его стиля; кое-кто считал, что источником вдохновения Форрестолу послужило откровение свя­того Иоанна. «Пятый Ангел вострубил, и я увидел звез­ду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладезя бездны. Она отворила кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, как дым из большой печи; и помрачи­лось солнце и воздух от дыма из кладезя». От внима­ния людей, сравнивавших речь американского го­сударственного деятеля с откровением Иоанна Бо­гослова, правда, совершенно ускользнуло то обстоятельство, что у последнего выступает также ан­гел пророчествующий, предупреждающий, «что вре­мени уже не будет»; возможно, брось американцы бомбу, одним махом было бы решено чересчур много проблем.