Самсон Гелхвидзе - Рассказы

Мысли о неурядицах на службе, однако, не оставляли и преследовали его.

– А ведь, помнится, еще в недалеком прошлом лидеры противоборствующих группировок были в хороших отношениях, ходили чуть ли не в друзьях, несмотря на разницу в возрасте. Меняются времена, меняются люди. Пропадает все пропадом, и дружба, и даже любовь.

При произнесении последнего слова в памяти всплыло имя-Вероника.

– Любимая Ника,- ехидно пробормотал Карло. – Кто бы мог подумать!- с грустью посетовал он.-Боже, как я ее любил. И любовь быстротечна. Чего только я не вытворял ради нее, и все зря, она все это выбросила в воду. А нескончаемые замечания и упреки! Циничный и ханжеский тон! Демонстрирование якобы превосходства, третирование по мелочам…

В памяти и сознании всплыло еще многое.

Чувство постоянной боли за то, что он часто бывал понятым не до конца, все больше и больше заполняло одну сторону сообщающегося сосуда – другая его сторона переполнялась гадливостью и отвращением.

– Эти постоянные разбирательства, ругань и передряги в присутствии посторонних. Боже, какая дрянь!

Он делался все мрачнее и мрачнее.

И вновь желание оказаться вне себя овладело им. Он оглянулся назад и увидел догоняющий его троллейбус. Он был почти полон, но не битком, так что ему с теми будущими пассажирами, что поджидали на остановке, надлежало заполнить некоторые пустоты и промежутки в электромобиле. Спереди подняться не удалось, и Карло оказался на задней площадке, где он легко и самозабвенно предался невольному подслушиванию разговоров пассажиров.

Через пару остановок стало чуть посвободней, что позволило Карло медленно продвинуться к средней площадке.

Слух его вдруг прорезали энергичные призывы одной дамы.

– Гена, ну живее! Чего ты там копошишься? Не знаешь что ли, сейчас остановка у рынка, водитель заднюю дверь не откроет, так что останемся, к черту, сойти не успеем.

– Ну, Леночка, видишь, сколько народу. Сразу и не пройдешь, да еще с этими ведрами! Молодой человек, или пройдите, или как-нибудь пропустите меня,- призвал в свою очередь Гена.

– Ишь ты, стоят эти молодые, такие равнодушные, хоть бы чем помогли пожилым,- возмутилась толстенькая старушка на скамье у окна. Подымаются спереди и стоят себе тут. Совсем потеряли совесть.

Карло двинулся дальше, к передней площадке, и пристроился неподалеку от дверей. Тем временем женщина в платке и халате, спутница Гены, опередив Карло, выбралась на тротуар и с двумя большими сумками принялась ждать.

– Гена, ну живее ты там!- скомандовала она.

– Да не могу,- с тоской отозвался Гена.

– Ой, какой неуклюжий! Боже мой! Два ведра с картошкой донести не в состоянии. Ну, подавай скорей сюда!

Послышались грубые выкрики, адресованные водителю: “Проезжай, чего стал, как осел! Не видишь, движение закрываешь”, перешедшие в затяжной вой сирен.

Троллейбус вдруг тронулся с места, так что водитель не успел выпустить всех пассажиров и закрыть двери. Он опешил и, едва опомнившись, резко затормозил.

– Если речь друга ранит твой слух, в нем нет уже ни малейшей надобности!- констатировал про себя Карло.

Тут Гена не смог удержать равновесия и с ведром картошки в приподнятой руке подался вперед.

Карло ощутил резкий удар по голове.

На миг он потерял сознание, отключился.

Очнулся под деревом, о которое его подпирал и поддерживал незнакомый парень, между тем как, тоже незнакомая женщина прикладывала к его голове мокрый платок.

– Сынок, может скорую тебе вызвать?- предлагала женщина, жалостливо взглядывая на него.

Карло заметил на платке следы крови. Он приложил руку к ране и, отдернув, посмотрел на нее. Крови было немного.

– Нет, не надо, спасибо,- сконфуженно произнес Карло и попытался сделать первые шаги.

Отойдя немного, он заметил колонку, добрался до нее, освежил компресс и опустился на валяющийся неподалеку без присмотра ящик. Посидел, понемногу пришел в себя. На противоположной стороне у самой территории рынка приметил рекламу кооператива “Вероника”.

– Что-то новое!- отметил про себя и решил полюбопытствовать.

Дверь ларька оказалась запертой. Сквозь витрину виднелась женская одежда на плечиках.

Протискиваясь между прилавками колхозного рынка, отчасти интересуясь ценами на продукты, Карло незаметно подошел к рядам, где торговали цветами:

– Как продаешь, отец, свои красные гвоздики?

– Как обычно в такой праздничный день,- назвал цену продавец и тут же добавил:- Тебе могу сделать скидку.

– Не надо мне твоей скидки, лучше заверни мне этот букет покрасивее.

– Как, весь?

– Да, весь! ` – Вот это понимаю, настоящий мужчина!- восхитился обрадованный продавец.

Карло шел по улице в обнимку с букетом алых гвоздик и недоумевал.

– Боже, какой я дурак! Нет, это невозможно. В конце концов это неразумно. А разумно ли неразумное?

Терзаясь сомнениями и внутренним противоборством, Карло подошел к широкой и высокой двери и под звонком отыскал фамилию.

– Да, так и есть, эта фамилия! Значит, не ошибся,-подумал он.

Он еще несколько времени постоял перед дверью в оцепенении. Потом решился и позвонил два раза в четыре такта: “Ве-ро-ни-ка”, “Ве-ро-ни-ка”. Так он звонил всегда, когда приходил к ней в этот дом.

Ответа не последовало.

Карло вновь, точно так же, как и в первый раз, приложился к звонку.

Ответа опять не последовало.

Он подождал несколько минут, вновь повторил свое действие и вдруг почувствовал, как сжалось в комок сердце, дрогнули колени и силы покинули тело.

– Вероника! Ну, где же ты?! Прошу тебя, приди и открой мне дверь. Я так соскучился и хочу видеть тебя,-провизжал он беззвучно в изнемозжении и, как подкошенный, с букетом красной радости и жизни, чуть-чуть склонился перед ее дверью в надежде уловить за нею хоть малейший шорох, но тщетно.

Все было так же, как в прошлом, давно, когда она не открывала ему дверей своего сердца. Он любил ее, и это ее забавляло. Прошло уже столько времени. Он уложил букет цветов возле ее двери и направился к выходу.

– Во всем виноват этот злополучный удар по голове,- понурившись, вышел он из подъезда.- Странно все-таки, у всех нормальных людей они отшибают память и желание, а у меня все наоборот.

На улице по обычаю стоял неприятный и назойливый шум, визг сирен хаотично мечущихся машин. Уличная жизнь била ключом.

Кто-то куда-то спешил, кто-то с кем-то переговаривался, кто-то что-то искал. Трезвый ум и сторонний взгляд не могли оценить и понять происходящего вокруг и сейчас.

03.1990

Земля, Земля! Слишком зыбка эта родная твердь, чтобы стоять на ней подолгу на одном и том же месте.

В этом случае она словно бы уходит, ускользает из-под ног, прогибается, проваливается под их тяжестью, и посему перемещаться по ней лучше всего, пробегаясь, как вожделеется в песне со словами: “босиком бы пробежаться по росе…” Так же и в жизни, остановка невозможна, и подчас не успел прийти, укорениться на рабочем месте или ином биосоциальном жизненном пространстве, а уже пора уходить. Оттого-то, должно быть, предполагал Том, и выигрывал он всякий раз, когда уходить ему приходилось, именно когда приходилось. Впрочем, уход этот, чего греха таить, подготавливался всем течением социальных и жизненных обстоятельств. Очередной из них неизменно оправдывался предстоящим, и лишь уходя, ему удавалось остаться. Но уходил он не искусственно и не для того, чтоб остаться, а оставался оттого, что приходилось поневоле, повынужденке уходить.

Он отдавал себе отчет в том, что однажды, наверное, надо будет или придется уйти и из жизни.Возможно, он этим как-то подготавливал себя к будущему, вполне может быть, может быть. Но при каждом уходе больней всего оказывалось расставанье с людьми, которых, в общем-то, как он считал, если сосчитать, то раз-два и обчелся, в которых, однако оставалось по живому, рваному кусочку его сердца. И если он и любил сию жизнь, то любовь была любовью к этим людям. Порою любви, как выяснялось впоследствии, оказывалось для него недостаточно, хотя теоретически Том с этим не соглашался, и тогда в дело вступала несовместимость. Бывает же, два хороших человека встречаются, сближаются, влюбляются и вдруг (это достоевское “вдруг”)…как говорится – не судьба. Впрочем, рано или поздно, как ни тяжело, как ни больно – один из двух или из нескольких всегда уходит. И самым страшным для Тома оборачивалось не то, что приходилось смириться с объективностью происходящего, а – что ему успело даже полюбиться! – уходить поверженным, побежденным, и чем больше боли он испытывал от этого чувства, тем сладостнее казалось ему это внутреннее ощущение. Ему приходилось слышать, что когда неоднократно падаешь – научаешься падать, но что в это влюбляешься – никогда. Более того, он часто нюхом улавливал невыгодную, проигрышную для себя, ситуацию и словно назло себе влезал в нее с руками и ногами, весь целиком.