Цянь Чжуншу - Осажденная крепость

Слава богу, направление было взято мною верно. Огороды кончились, и я, минуя склад с угольной крошкой, через груды камней и заросли травы выбралась-таки на мощеную дорогу. Я устремилась вперед, переходя с быстрого шага на бег, и еле дыша вбежала в свою казарму. Свет в комнатах еще горел — последние соседи заканчивали вечерний туалет. Значит, я блуждала по огородам не более двадцати минут, а показалось, что так долго… Я сделала вид, будто иду из уборной, и никто не заметил, что я потеряла свое место в строю. Интересно, через какое время нашли бы меня, упади я в колодец с удобрениями? Теперь, лежа на своей прочной, хотя жесткой и узкой постели, я испытывала чувство безопасности и покоя.

Один из моих коллег, года на два моложе меня, во время киносеанса почувствовал себя плохо. Едва зажгли свет, он упал и перестал двигаться. Врачебная помощь запоздала, и он умер от инсульта. После этого пожилым разрешили не посещать кино. Я подумала: «А если в тот вечер, попав в чужую казарму, я стала бы громко взывать о помощи, нас пораньше освободили бы от обязательного кино? Или меня стали бы прорабатывать как нарушительницу дисциплины?»

Рассказанные мною случаи вроде бы не представляют собой ничего особенного, да и закончились они благополучно, но при менее благоприятном стечении обстоятельств исход был бы совсем иной.

6. ЛОЖНЫЕ СВЕДЕНИЯ. РАССКАЗ О МЕЧТАНИЯХ

Когда я снимала угол в деревне Янцунь, хозяйская кошка сыграла со мной злую шутку. По вечерам мы зажигали масляный светильник, висевший на стене возле двери. Моя кровать стояла в дальнем, самом темном углу. Однажды вечером, после того как мы с соседями по комнате совершили возле колодца вечерний туалет, я вернулась и вдруг обнаружила на своей кровати два темных предмета. У меня хватило сообразительности не трогать ничего руками, а сначала зажечь ручной фонарик. Один предмет оказался окровавленной мертвой крысой с распоротым животом, рядом валялись ее розовые внутренности. Никто из нас не решился притронуться к останкам. Пришлось осторожно убрать подушку и одеяло, потом взять простыню за четыре угла и вытряхнуть содержимое за ограду — туда, где складывали органические удобрения. На следующее утро я спозаранку занялась стиркой простыни. Ведро за ведром я подносила воду из колодца, оттирала пятна, полоскала, сушила и снова полоскала, но кровавые следы не исчезали.

Я пожаловалась на свои неприятности Чжуншу — мол, кошка «угостила» меня дохлой крысой. В ответ раздались успокоительные слова: «Наверное, ты скоро расстанешься с этими местами. Ведь раз труп крысы и внутренности лежали отдельно, значит, предстоит «отделение», отъезд. А слова «крыса» и «место» в южном произношении звучат очень похоже — стало быть, речь об отъезде из этих мест». Но словесные ухищрения, заимствованные у специалистов по толкованию снов, не могли придать мне бодрости.

И все-таки в конце года Чжуншу принес мне на огород нежданную весть. Часто бывая на почте, он помогал тамошним работникам читать неразборчивые надписи на конвертах, разыскивать малоизвестные географические пункты. За это его ценили и нередко потчевали чаем. Вообще-то в тех местах «чаем» называли обычный кипяток, но ему давали настоящий настой чайных листьев. И вот почтовый работник по секрету рассказал ему, что из Пекина в адрес руководства «школы кадров» Отделения общественных наук пришла телеграмма, предлагающая возвратить в столицу группу «престарелых, ослабленных и больных». В списке «престарелых и ослабленных» есть и его, Чжуншу, имя.

Я была вне себя от радости. Ведь если муж вернется в Пекин и станет жить вместе с нашей дочерью Аюань, у меня будет спокойно на душе. Кроме того, я смогу раз в год навещать родных (если и муж и жена находились в «школе кадров», они такого права не имели).

Спустя несколько дней он, возвращаясь с почты, вопреки правилам прямо пошел ко мне и сказал, что, по дошедшим до него сведениям, список «престарелых, ослабевших и больных» уже утвержден и что он в нем фигурирует.

Я уже приготовилась укладывать его вещи, ожидая лишь официального объявления даты отъезда. Через несколько дней Чжуншу пришел снова, вид у него был довольно спокойный. Я спросила:

— Что, список еще не опубликован?

— Опубликован. Моего имени в нем нет.

Чжуншу перечислил имена всех, кому разрешено уехать. Сердце мое как будто опускалось все ниже и ниже. Не будь той ложной вести, не возникла бы надежда, не было бы разочарования, не болела бы душа.

Я проводила мужа до речки и пошла обратно в свой сарай, то и дело оглядываясь на его уменьшавшийся силуэт.

Неужели он моложе и здоровее, чем другие? Повторяя про себя строки стихотворения Хань Юя[179] «В день осеннего полнолуния дарю советнику Чжану», я предалась грустным размышлениям.

Мне сразу стало очевидно, что во всем виноват «черный материал», хранящийся в досье Чжуншу, о существовании которого мы никогда и не узнали бы, если бы не «великая культурная революция». В самом начале кампании в Отделении общественных наук на стене появилась «дацзыбао» за подписью нескольких лиц, в которой Чжуншу поносили за то, что он якобы пренебрежительно отзывался о сочинениях вождя. Все, кто мало-мальски знал Чжуншу, прочтя «дацзыбао», говорили, что он не мог сказать приписываемых ему слов: он нашел бы способ выразиться поостроумнее. Когда мне рассказали о «дацзыбао», мной овладел гнев. Ведь если, согласно поговорке, «ловить ветер и гоняться за тенью», все же должны быть ветер и тень, а тут хотят погубить человека на основании чистейшей выдумки. Когда нас отпустили домой из «коровников»[180], я рассказала о случившемся Чжуншу, и мы вместе сочинили прокламацию, в которой изложили свои контраргументы и настаивали на проведении досконального расследования. Наскоро поужинав, мы запаслись клеем и ручным фонариком, пробрались в здание Отделения и наклеили наш листок прямо под той «дацзыбао».

На следующий день мне за это крепко досталось, но все же удалось выяснить, что авторы «дацзыбао» не сами выдумали крамольные слова, приписывавшиеся Чжуншу, а основывались на старом доносе. Видимо, этот донос в свое время без какой-либо проверки был положен в досье Чжуншу. Хунвэйбины начали расследование, но, как ни старались, ничего доказать не смогли, тем более что предполагаемый сочинитель доноса от него отрекся. Но когда Чжуншу предстояло отправиться в «школу кадров», в военно-пропагандистском отряде к доносу отнеслись со всей серьезностью — мол, хотя ничего и не доказано, но все равно дыма без огня не бывает. Мужу было приказано заняться саморазоблачением. Понадобилось его литературное мастерство, чтобы раскритиковать себя по всем статьям и не признаться ни в чем.

Я долго не могла успокоиться, и, когда через несколько дней Чжуншу вновь появился на моем огороде, я сказала: «Могу поклясться, что вся беда в том «черном материале» — доносе». Он назвал меня занудой и сказал, что нет смысла искать корень бед, когда все уже решено. С «занудой» я согласилась, с напрасными надеждами постаралась распрощаться, но сделать это оказалось непросто.

В день отъезда в Пекин «престарелых и больных» мы с раннего утра высыпали на плац. Нужно ли объяснять, с каким чувством провожают уезжающих домой те, кто вынужден оставаться на чужбине! Я провожала глазами грузовики, отвозившие амнистированных и их вещи, пока приятельница не взяла меня за рукав и не отвела в барак. Там мы молча повздыхали и разошлись по своим комнатам.

Итак, престарелые, слабые и больные уехали, значит, оставшимся надо оставить пустые надежды и готовиться провести в школе остаток своих дней. Я поплелась на свой огород, но тут мне в голову пришла мысль: а ведь если бы Чжуншу удалось уехать, я наверняка перестала бы чувствовать себя одной из «наших». Оставаясь в школе, я душой была бы далеко-далеко и невольно начала бы отделяться от «наших». Мне вспомнилось, как накануне Освобождения многие спешили уехать в другие страны. У нас тоже был выбор, но мы остались. Почему? Из-за высокой сознательности, прогрессивного образа мыслей? Чжуншу любил повторять строки из романса Лю Юна[181]: «Становятся все свободней мои халат и пояс, но я ни о чем не жалею, ведь я худею и чахну из-за тебя!» Вот и мы не хотели расставаться с родиной, с «нашими», как поэт не мог расстаться с «ней». Пусть среди сотен миллионов «наших» мы знали лишь немногих — все равно мы ощущали себя неотделимой частицей всех «нас», дышали с ними одним воздухом, страдали от одних и тех же бед. И мне стало совестно, что, поверив слухам, я предалась иллюзиям, стала думать только о том, что муж встретится с дочерью и им будет хорошо, а про своих товарищей забыла напрочь. Уж как нас перевоспитывали после 1949 года, в скольких котлах варили! А получается, что раньше я была лучше, чем теперь.