Фрэнк Норрис - Спрут

Начало было положено. Труден оказался лишь первый шаг. Весь день, с утра до вечера, миссис Хувен бродила с Хильдой по улицам и просила милостыню. Ей давали кто пять центов, кто десять, кто снова пять. Но она была еще мало искушена в этом деле и к тому же не знала, где можно дешевле всего поесть, и после целого дня попрошайничества ей едва хватило денег на хлеб, молоко и жидкую похлебку. На ночлег во вторник вечером у них опять не осталось ни гроша.

Еще одну ночь миссис Хувен и Хильда провели на скамейке в парке. А рано утром в среду миссис Хувен почувствовала вдруг острую боль в животе. Что было тому причиной, она не знала, но с течением времени боли усилились; ее бросало то в жар, то в холод, по всему телу разливалась слабость, голова кружилась. Встав на ноги, она убедилась, что идти ей очень трудно. Новая беда! Чтобы просить милостыню, надо ходить, не останавливаясь ни на минуту. С трудом передвигая ноги, она прошла небольшое расстояние, отделявшее ее от улицы. Ей удалось насобирать десять центов; она купила на них яблок у разносчика и, вернувшись в парк, в изнеможении опустилась на скамейку.

Здесь она просидела до самого вечера. Хильда временами плакала, прося хлеба и молока, потом начинала нехотя играть во что-то, сидя на усыпанной гравием дорожке у ее ног. Вечером, собрав последние силы, миссис Хувен опять отправилась в путь. Но на этот раз дело обстояло исключительно плохо. Никто не изъявлял желания подать ей хоть несколько центов. Дважды полицейский приказывал ей идти своей дорогой. И за два часа ей удалось раздобыть всего десять центов. На эти деньги она купила Хильде хлеба и молока, сама же есть не стала и вернулась на скамейку в парке - отныне ее дом,- где и провела еще одну ночь в жару, сменяемом иногда приступами озноба.

С утра среды до вечера пятницы миссис Хувен ничего не ела, кроме купленных на улице яблок, и куска черствого хлеба, который нашла завернутым в промасленную газету - остатки обеда какого-то рабочего. Она еле держалась на ногах от слабости, и ей с каждым часом становилось все труднее произносить слова мольбы, а те жалкие подачки, которые удавалось выклянчить, она полностью тратила на хлеб и молоко для Хильды.

В пятницу к полудню она совсем ослабела, зрение потеряло свою остроту. Порой перед глазами возникали какие-то странные видения: огромные хрустальные бокалы необычайно изящных очертаний проплывали, покачиваясь в воздухе, так близко от нее, что, казалось, их можно коснуться рукой; точеные вазы из искрящегося стекла кланялись ей и отвешивали реверансы; электрические лампочки и фонари принимали затейливые, разнообразные формы, то округляясь наподобие шара, то становясь похожими на песочные часы, то сворачиваясь в причудливые крендельки.

- Мама, я есть хочу! - упрашивала Хильда, гладя ее по лицу. Миссис Хувен вздрогнула и очнулась. Был уже вечер, на улице зажигались фонари.

- Идем, девочка,- сказала она, вставая и беря Хильду за руку.- Идем поищем ужин.

Выйдя из парка, она решила отправиться в противоположную сторону от той улицы, где просила милостыню накануне. Последнее время ей там не везло. Надо попытать счастья в другой части города. Миновав несколько кварталов, она очутилась на Ван-Несс-авеню, недалеко от места ее пересечения с Маркет-стрит, свернула в переулок и пошла к заливу, с трудом одолевая квартал за кварталом, обращаясь с просьбой о помощи к каждому встретившемуся ей человеку (она больше не делала различия между попадавшимися ей навстречу людьми).

- Подайте, Христа ради, бедной женщине!

- Мама, мама, я есть хочу!

Это было в пятницу между семью и восьмью вечера. На широкой пустынной улице было уже темно. Туман, наползавший с моря, сгущался над головой и постепенно опускался все ниже. Похолодало; огни уличных фонарей - жар-птицы, заключенные в стеклянные клетки,- бились и метались при резких порывах свежего морского ветра, бушевавшего на городских улицах.

В столовую Джерардов Пресли вошел под руку с юной мисс Джерард. Они замыкали шествие гостей; открывал его Сидерквист с миссис Джерард; бледнолицый, томного вида молодой человек по имени Джулиан Лэмберт вел двоюродную сестру Пресли - Беатрису Сидерквист; его брат Стивен, у которою волосы были прямые и гладкие, как у индейца, только соломенного цвета, сестру-близнеца Беатрисы; сам Джерард, молчаливый, бородатый, тучный человек, страдавший одышкой, вел миссис Сидерквист. Кроме того, в шествии принимали участие еще несколько пар, имена которых Пресли не запомнил.

Столовая была великолепна. Три стены, расписанные маслом, представляли собой одну общую картину; она достигала в высоту футов десяти, узенькие филенки черного дуба отделяли разные сцены друг от друга. На картине были изображены сюжеты из «Romaunt de la Rose»[28], и в ней сквозила легкая, изящная аллегоричность. Тут были и пылкие юноши, голубоглазые, прекрасные и непорочные, и дамы с диадемами на головах, в золотых опоясках и в воздушных мантилиях, и очаровательные юные девушки с белоснежными шарфами в руках, с распущенными золотыми волосами, в одеждах из белой венецианской парчи, с охапками цветов в руках. Весь этот кортеж дефилировал на фоне лесных прогалин, вековых дубов, намечающихся в глубине фонтанов и широких полян, заросших нарциссами и розами.

Больше ничего затейливого в столовой не было. У четвертой, свободной от картины стены стоял гигантских размеров буфет, украшавший в эпоху позднего Ренессанса банкетную залу какого-то итальянского дворца. Он почернел от времени, и на темном строгом фоне его дерева особенно красиво сверкали тяжелые серебряные блюда и еще более тяжелые хрустальные вазы и бокалы.

Первыми подали привезенные с Голубого мыса устрицы, которые лежали на горках ледяной стружки.

Два лакея тотчас же начали наполнять бокалы охлажденным го-сотерном.

Миссис Джерард, весьма гордившаяся своими обедами, никогда не могла устоять перед соблазном побеседовать с гостями об их качестве и, наклонившись к Пресли и миссис Сидерквист, сказала:

- Мистер Пресли, вам не кажется, что вино излишне охлаждено? Я нахожу bourgeois[29] держать на льду такое тонкое вино, как го-сотерн, а уж положить на лед бордо или бургундское - это просто преступление!

- Оно с ваших собственных виноградников, да? - спросил Джулиан Лэмберт.- Мне кажется, я узнаю букет.

Стремясь поддержать свою репутацию «fin gourmand»[30], он считал своим долгом дать оценку каждому новому блюду.

Маленькая Онория Джерард повернулась к Пресли.

- У папы собственные виноградники на юге Франции,- пояснила она.- Он ужасно привередлив в отношении вин, на калифорнийские и смотреть не хочет. Я поеду туда на будущее лето. Наши виноградники находятся около прелестной деревушки - Ферьере!

Онория была очень красива - хрупкая, изящная, в пастельных тонах, похожая на фарфоровую куколку. На ней не было никаких драгоценностей, надетое впервые сильно декольтированное вечернее платье открывало совсем еще детские плечи и шею прелестного рисунка.

- Да,- продолжала она,- я первый раз еду в Европу. Ах, как чудно! У меня будет собственная камеристка, и мы с мамой собираемся попутешествовать, поедем в Баден, Гамбург, Спа, Тироль. Чудно, правда?

Пресли согласился с ней, произнеся несколько ничего не значащих слов. Он медленно потягивал вино, обводя взглядом роскошную комнату с ее мягким золотистым освещением, блеском серебра и хрусталя, красивых женщин в изысканных туалетах, вышколенных, почтительных слуг, прекрасную сервировку, хрусталь, чеканное серебро, дрезденский фарфор. Это было Богатство, зримое, выставляемое напоказ, столь огромное, что с тратами здесь, очевидно, и не думали считаться. Это был дом Вельможи, Железнодорожного Магната.

За все это, выходит, заплатили фермеры. Ради этого завинчивал гайки и давил всех Берман! Ради этого пошел на преступление и на каторгу Дайк! Ради этого стал предателем Лаймен Деррик, был разорен и сломлен Губернатор, застрелен Энникстер, убит Хувен!

Подали суп «pure a la Derby»[31] и к нему крошечные пирожки и тартинки с тончайшими ломтиками ветчины, посыпанной сыром пармезан. Полагавшееся к этому вино,- как стало известно из пояснений миссис Джерард,- было хересом 1815 года.

Миссис Хувен перешла улицу. Смеркалось. Не зная города, она забрела в ту часть его, куда опытные нищие избегали заглядывать. На улицах было пусто. По обе стороны улицы квартал за кварталом шли внушительные особняки, залитые светом, кипевшие жизнью. Но тротуары были пусты.

- Мама,- хныкала Хильда,- у меня ножки болят. Понеси меня.

Напрягая последние силы, миссис Хувен взяла девочку на руки и бесцельно потащилась дальше.

И опять этот рвущий сердце плач голодного ребенка, умоляющего беспомощную мать:

- Ма-а-ма, кушать!

- Господи Боже ты мой! - воскликнула миссис Хувен, крепко прижимая к себе девочку, и слезы покатились у нее по щекам.- Не надо так, девочка, не