Жоржи Амаду - Большая Засада

— Грязная или чистая, ты все равное хороша, как никто. Если бы полковник глаз на тебя не положил, то именно я сделал бы тебя женщиной.

— Может, и так. Как бы я могла отказать, если только о вас и думала?

Она направилась к двери, прошла мимо него, пышные груди коснулись груди капитана.

— С вашего позволения, полковник! — И он проследовал за ней к берегу.

Фауд Каран, сидя за столиком в баре и наслаждаясь ароматным араком — своим любимым напитком, — улыбнулся Большому Турку, своему другу Фадулу Абдале, и заявил напыщенно:

— Над Итабуной, друг Фадул, разразился сексуальный катаклизм, и мы живем теперь под его знаком. Катаклизм этот откликается на поэтичное и загадочное обращение «Людмила Григорьевна Ситкинбаум» — ну просто стихи, так ведь? — Он повторил хорошо поставленным, округлым голосом, подкрепив свои слова высокопарным жестом: — Она пришла из сибирской тайги — Людмила Григорьевна Ситкинбаум!

На секунду Фауд Каран замолчал, слушая чистое эхо возвышенного имени и явно восхищаясь собственным голосом:

— Ты слышал о роковых женщинах, друг Фадул? Так вот, Людмила Григорьевна — это великолепный экземпляр, прототип, парадигма роковой женщины. Мы все покорились ее совершенствам, она обратила нас в рабов, счастливых в своем рабстве.

Фауд Каран отпил глоток арака, чтобы смягчить горло. Лицо его светилось от глубокого интеллектуального наслаждения. Фадул последовал его примеру. Он восторженно внимал лодырю — одному из двух своих корифеев; вторым был Алвару Фариа, живший в Ильеусе.

— Это пожирательница мужчин, о мой Большой Турок! И чем чернее, тем лучше. Чем больше в них африканской крови, тем глубже они западают ей в душу и тем сильнее у нее намокает между ног. По праву, но не фактически, она принадлежит нашему новому повелителю, доктору Боавентуре Андраде-младшему, наследнику Объединенного королевства Итабуны и Ильеуса. Мы теперь живем в царствование Боавентуры Второго Веселого, преемника Боавентуры Первого Вожака.

Фадула добрый Бог маронитов сослал на край света — в Большую Засаду. Оказываясь на оживленных улицах городов, куда он приезжал, чтобы пополнить запас товаров, погасить счета, подлежавшие оплате, и подписать новые, пройтись по барам, кабаре и борделям и увидеть, как пенные волны накатывают на берег, трактирщик пользовался случаем, чтобы побеседовать с двумя просвещенными эрудитами — Алвару Фариа в порту Ильеуса и Фаудом Караном в сертане Итабуны. У них было определенное сходство — оба презирали любую деятельность, кроме чисто интеллектуальной — такой как беседа, игра в покер или обсуждение местных происшествий. По мнению Фадула, Фауда Каран обладал скромным преимуществом перед партнером — он был арабом и говорил на языке пророка: ах, это мед и финики, анис и сахар! Будучи в курсе всех событий и сплетен, Фауд повествовал о них и подвергал их анализу с изяществом и знанием дела. Фадул восторженно слушал.

— Она красивая? — спросил он, и в голосе сквозило алчное желание.

— «Красивая» — это для Людмилы Григорьевны определение неподходящее. Она прекрасна — именно так. Я хочу верить, что она евразийка, что в ней смешалась славянская и семитская кровь. Если так, то она является нашей дальней родственницей и мы должны этим гордиться. Кроме того, что она прекрасна, она еще и полна мистицизма — потому что русская, драматизма — потому что еврейка; романтизма и чувственности, — за что стоит благодарить арабскую кровь. И если удача, Большой Турок, все еще сопутствует тебе, ты сможешь увидеть, как днем она проходит по улице, направляясь в магазины, чтобы выказать презрение к выставленному в них ассортименту, или как в сопровождении нашего молодого монарха царит ночами в кабаре со своим длинным нефритовым мундштуком и зелеными глазами. — Свои чувства он подытожил по-арабски: ia hôhi!

— Как же она здесь оказалась?

— Вентуринья ее притащил — как же еще?

— А почему же она поехала с докторишкой? — Фадул все еще не был удовлетворен полученной информацией.

— Потому что она проститутка, профессия у нее такая, и прикрывается тем, что распевает русские романсы. Она просто неподражаемо горланит «Песню волжских бурлаков». А брат — стоит упомянуть о нем мимоходом — довольно хорошо играет на балалайке, это нужно признать истины ради.

— Это действительно брат?

— Я навел справки и пришел к выводу, что Людмилу Григорьевну и Петра Сергеевича связывают действительно узы крови, а не постели. Они единоутробные брат и сестра. Она, конечно, шлюха, но зачем же напраслину возводить! За деньги она отдается только нашему распрекрасному Вентуринье, а всем остальным — даром, из чистой любви к разврату. Уж мы-то с тобой знаем, друг Фадул, что ничто в этом мире не сравнится с наслаждением, которое дает разврат.

— Воистину ничто.

Гиперболы и риторика Фауда Карана полностью отвечали тому потрясенному состоянию, которое охватило город из-за пьянящего присутствия Людмилы Григорьевны Ситкинбаум. Везде: в кабаре, и на главной площади, и даже в полных народу часовнях, — где бы ни появлялась, повиснув на руке Вентуриньи, сотканная из снега и огня, Людмила везде производила сенсацию и вызывала всеобщее смятение. Все хотели увидеть ее, погреться в лучах ее улыбки, погибнуть в бездне, таившейся в глазах. В кабаре затихал пьяный разгул, в церкви благочестивое молчание разрушалось ахами и охами — возгласами желания и восторга. Огонь страсти окружал ее подобно божественному ореолу, подобно сверкающему хвосту кометы.

Известие о кончине полковника Боавентуры Андраде прервало восхитительную учебу Вентуриньи в Сорбонне, что на плас Пигаль, заставив спешно вернуться в Бразилию. Той ночью бакалавр утопил в водке горе и угрызения совести — выпил столько, сколько никогда в жизни не пил.

Людмила Григорьевна, узнав о трагедии, обрушившейся на его батюшку, разразилась безудержными рыданиями. Не просто всплакнула, выдавив пару скупых слезинок, — это был истинный плач славянки с обмороком, безумствами и молитвами на русском. Все существо Вентуриньи до самой мошонки горело страстью, и новоиспеченный европеец решил увезти Людмилу с собой в Бразилию — это наилучший способ импортировать европейскую культуру в лице самого яркого ее представителя. За ней последовал брат — Петр Сергеевич, а любовник, Константин Иванович Сурков, остался в Париже грызть крышку от ночного горшка — так по-народному выразился ликующий Вентуринья.

Граф и полковник императорской гвардии, Константин Иванович Сурков состоял в родстве с венценосным, однако с царем у него возникли разногласия. Он поведал барону Боавентуре Боавентуровичу — под таким именем тот стал известен в кругах русской эмиграции — государственную тайну: Людмила Григорьевна тоже была благородных кровей, хотя и не заявляла об этом во всеуслышание из-за постигшего ее несчастья, которое заставило бедняжку распевать меланхолические романсы в парижских кабаре. Она покинула двор, спасаясь бегством от гнусного преследования со стороны grand-duc[108] Николая Николаевича Романова, который пожелал сделать ее своей наложницей. Дядя царя Николая II, генералиссимус русской армии, он превратил ее жизнь в ад. Когда Вентуринья удивился, что объект вожделения не отдался такой могущественной и выдающейся личности, Константин Иванович объяснил своему дорогому Боавентуре Боавентуровичу, что маленькая Людочка, тонкая и чувствительная, не переносила запах чеснока, исходившего изо рта генералиссимуса: поцелуи великого князя вызывали у нее тошноту, послужившую опорой для ее добродетели, — поэтому последовала за Константином, когда диссидентствующий полковник отправился в изгнание в Париж. Их связь была настоящей драмой — они не могли пожениться, потому что в Москве у него осталась супруга, тоже кузина царя, но поклялись друг другу в вечной любви и выполнили клятву. Вентуринья оплачивал счета, причем делал это со вполне объяснимой гордостью — не каждый день удается наставить рога родственнику императора всея Руси.

На «Даче» — московском кабаре на плас Бланш — в сопровождении брата Петра, виртуозно игравшего на балалайке («Педринью, братец! — молил Вентуринья на пике страсти и опьянения. — Сыграй на этой твоей гитаре — она у меня слезу вышибает!»), Людмила пела русские песни и плясала кавказские танцы, демонстрируя совершенные ножки. Сидя за ближайшим столиком, граф Константин древнего рода и Боавентура-младший, новоиспеченный барон, аплодировали, поглощая водку и коньяк. Когда ночь, а вместе с ней и представление, подходила к концу, Петр уводил с собой рогатого Константина, оставляя на попечение бразильца — чемпиона континента по потреблению водки — застенчивую страдалицу Людмилу. В постели она превращалась в порывистую кобылку императорской кавалерии — гордость царского двора. В момент оргазма она декламировала стихи Пушкина и читала православные молитвы.