Мечты сбываются - Лев Маркович Вайсенберг

Ободренная заступничеством Чингиз, Телли сказала:

— Вы, Виктор Иванович, художественный руководитель и главный режиссер, вы должны были указать мне, как сыграть, и я сыграла бы точно так, как вы указали.

Нелегко было вызвать гнев Виктора Ивановича, когда задевали его самого. Но при этих словах Телли обычной выдержке его пришел конец:

— Сколько раз твердил я вам в техникуме и теперь тысячу раз на день повторяю, что актер — самостоятельный художник, и он не имеет права перекладывать свою ответственность актера ни на режиссера, ни на автора, ни на художника театра, ни даже на самого дьявола! — гневно воскликнул он, и лицо его побагровело. — Сколько раз твердил я вам и теперь повторяю, что правдивый, яркий сценический образ может родиться только в творческом взаимодействии актера и режиссера, а не в слепом, автоматическом, рабском исполнении приказаний режиссера!.. И вот, молодая актриса, с позволения сказать, моя ученица, приходит на репетицию и начинает хныкать: «Укажите мне, что и как я должна сыграть, и я вам точно сыграю». Безобразие! Стыд!

Долго и гневно отчитывал в этот день Телли художественный руководитель. И, видя его столь справедливо разгневанным, никто, даже Чингиз, не решался вступиться за нее…

Оставшись с Баджи наедине, Телли угрюмо спросила:

— Ну что, понравилось тебе, как твой Виктор надо мной издевался?

— Ты опять за свое! — воскликнула Баджи. — Он учит тебя, а не издевается над тобой. Не забывай, что мы обязаны следовать советам худрука.

Казалось, Телли ждала этих слов.

— Обязаны? — переспросила она, прищурясь. — А что, если я не буду следовать?

— Хорошего от этого не жди!

— Напрасно так думаешь! Неужели ты считаешь, что у кого-нибудь хватит смелости уволить меня из театра?

— А почему бы нет?

Телли снисходительно усмехнулась:

— Эх, Баджи, Баджи! А еще считаешься умной! Меня, молодую актрису азербайджанку, каких у нас сейчас по пальцам перечесть, — выгнать из театра? Да ты в своем уме, что ли? — Она с вызовом подбоченилась: — Пусть только попробуют меня тронуть!

Пожалуй, с этим нельзя было не согласиться. Телли почувствовала это и уже спокойней добавила:

— Сейчас, пойми, сила на моей стороне, и я могу вести себя так, как мне нравится.

А вот с этим Баджи хотелось поспорить:

— Ты, Телли, все говоришь о себе да о себе, а разве судьба нашего театра тебя не волнует?

— Волнует, конечно: я — актриса. Но прежде всего меня волнует мой собственный успех.

— Да ведь успех театра одновременно и твой успех!

— Слышала об этом уже не раз… Но актер хочет, чтоб публика любила именно его, именно им восхищалась, носила его на руках.

— Похоже, что это из репертуара твоего шефа!

— Это — желание любого актера, если он только не лицемерит… Как некоторые другие!

— Ты хочешь сказать: как я?

— Я уже сказала!..

Прошла неделя. Для участников спектакля шились костюмы.

— Ну, разве это костюм для парижанки? — ворчала Телли, вертясь перед зеркалом в костюмерной, брезгливо одергивая платье.

Баджи, ожидавшая примерки, заметила:

— Не забывай, Телли, что Эдиль — всего лишь карикатура на настоящую парижанку.

Телли твердила свое:

— Какое безвкусие!

Натэлла Георгиевна не выдержала:

— Неужели ты, Телли, не понимаешь, что такая дамочка, как Эдиль, не обладает хорошим вкусом?

Телли вскипела: из нее хотят сделать на сцене шута горохового! А сейчас еще и эта швейка вздумала учить ее, актрису, уму-разуму!

— Такие платья носили не в Париже, а наверно у вас в Тифлисе, на майдане, да и то сто лет назад! — огрызнулась она и, сняв с себя платье, швырнула его на стул.

Баджи замерла: ну и нахалка же эта Телли! Но Натэлла Георгиевна осталась спокойной: чего только не наслышишься от акт-рис во время примерки!

— А где ты, собственно, видела парижские платья, что так уверенно о них говоришь? — с усмешкой спросила она.

— Где?..

Разве можно было забыть те минуты в спальне Ляли-ханум, когда стояла она, Телли, перед зеркальным шкафом, приложив к груди настоящее парижское вечернее платье — василькового цвета, с открытой шеей и спиной, с изящной серебряной вышивкой? Оно было «дернье кри», последним криком моды, как раз тех лет, в какие происходило действие пьесы. Да, в таком платье можно было б не краснея показаться на сцене в роли Эдили.

— Где видела — мое дело! — отрезала Телли. — А в этой хламиде я на сцену не выйду — ни за что!..

Она быстро переоделась, направилась к Сейфулле: кто, как не шеф, должен оказывать помощь при таких неприятных обстоятельствах?

Шеф поддержал свою подшефную:

— Ты удачно вспомнила о Ляле-ханум — советую тебе к ней обратиться. Уверен, она даст тебе надеть свое платье, хотя бы на премьере. Если понадобится, я сам ее попрошу.

Говоря так, Сейфулла высказывал заботу не только о своей подшефной: он быстро сообразил, что, выгляди Телли в роли Эдиль богаче и привлекательней, она облегчит и его задачу: убедительной станет увлечение Балаша Эдилью…

Как хотелось Телли верить, что Ляля-ханум ей поможет! Разве эта милая дама не предлагала свою дружбу в первый же день их знакомства?

Ляля-ханум оказалась на высоте: она не только с готовностью предоставила Телли свое платье для спектаклей, но со свойственной ей любезностью добавила:

— Оставьте его, Телли-джан, у себя до тех пор, пока оно вам не надоест!

— Вы, кажется, собирались его переделывать? — осторожно осведомилась Телли.

— Я собиралась, но сейчас, поскольку вы…

Телли не дала ей договорить и заключила в объятия — искренние и горячие: есть, оказывается, и в Баку прекрасные, славные женщины, подобные сестрам Ляли-ханум, живущим в Париже!

— Я не