Мечты сбываются - Лев Маркович Вайсенберг

— Быстро же ты, Сейфулла, забыл нашего друга Гусейна! — воскликнул Али-Сатар с упреком. — Забыл его слова: «Тот не актер, не художник, кто, стоя за кулисами, ждет, когда его подтолкнут к выходу на сцену, — актер должен жить своей ролью по меньшей мере с того момента, когда он в день спектакля переступил порог театра…» Мне всегда казалось, что к этим словам он охотно добавил бы: «и жить этой ролью до той минуты, пока не придет домой…» — Повернувшись к молодым актерам, Али-Сатар хитро прищурился и спросил: — Ну, а что думает на этот счет наша молодежь?

Высоко подняв книгу Станиславского «Моя жизнь в искусстве», с которой был в последнее время неразлучен, Гамид многозначительно ответил:

— Большинство из нас согласны с автором книги, утверждающим, что нет в мире человека, который мог бы от ресторана и неприличного анекдота в пять минут перенестись душой в область возвышенного. Для этого необходим постепенный переход.

Сейфулла подозрительно покосился… «От ресторана и неприличного анекдота?..» Уж не намекает ли этот молодой умник на него, на Сейфуллу, который не строит из себя святошу и не прочь повеселиться за бокалом вина в хорошей компании?.. «Моя жизнь в искусстве»! Помешались, что ли, все они на этой книжке? В свое время актеры играли, и неплохо играли, без этого Станиславского и без его «жизни в искусстве»!

И Сейфулла буркнул:

— Умничанье все это! Вы видели, молодой человек, пьесу «Кин»? Наверно, видели или, во всяком случае, знакомы с ней. Так вот — известно ли вам, что пьеса имеет второе название — «Гений и беспутство»? О чем говорит оно, это другое название? О гениальном, но беспутном актере! Вы, надеюсь, понимаете мою мысль?

— Прекрасно понимаю! Как раз о Кине-то и упоминает Станиславский… — Быстро перелистав страницы книги, Гамид, не то читая, не то пересказывая, продолжал: — О, этот театральный Кин! Таков ли был он на самом деле, каким рисует его мелодрама? А если и был, то потому лишь кричал и волновался перед спектаклем, что не успел к нему подготовиться: он зол на себя за то, что пьянствовал в день спектакля…

Гамид неожиданно умолк, словно наткнувшись на что-то неудобочитаемое.

— Ну, читай, читай же дальше! — раздались нетерпеливые голоса.

— По-моему, и так ясно, — отнекивался Гамид и готов был захлопнуть книгу.

Но Али-Сатар, шутливо преображаясь в городничего, которого не раз играл в «Ревизоре», властным жестом руки указывая на книгу, безжалостно приказал:

— «Нет, черт возьми, когда уж читать, так читать! Читай все!»

А Сейфулла, со своей стороны, ядовито осведомился:

— Ты что же остановился? Может быть, дальше идет что-нибудь не по-твоему?

— Право же, товарищ Сейфулла…

— Говорю тебе — читай!.. Ну!..

Тон Сейфуллы заносчивый, властный. Лукавая улыбка пробегает по губам Гамида.

— Ну, если вы настаиваете… — И Гамид читает: — «Доморощенный гений будет всегда копировать Кина, а не Сальвини. Он всегда будет приходить за пять минут до начала спектакля, а не за три часа, как Сальвини».

Сейфулла хмурится… «Доморощенный гений»? «За пять минут до начала»?.. Ну, это уже явный наглый намек на него, на Сейфуллу! Житья скоро не будет от этого Станиславского с его книгой и его последователями.

А Гамид между тем, как ни в чем не бывало, продолжает:

— «Причина очень проста: для того, чтоб готовить что-то три часа в своей душе, надо иметь, что готовить… — Гамид резко подчеркивает слова «что готовить». — Но у доморощенного гения ничего нет, кроме его таланта. Он приходит в театр с костюмом и чемоданом, но без всякого духовного богатства. Что ему делать в своей артистической уборной с пяти часов до восьми? Курить? Рассказывать анекдоты? Так это лучше делать в ресторане!»

Сейфулла в сердцах воскликнул:

— Твой Станиславский клевещет на актеров! Не только его замечательный Сальвини, но я сам, если нужно, прихожу в театр за три-четыре часа до спектакля и готовлюсь к выступлению. — Он обвел взглядом присутствующих: — Разве не так?

— Дело совсем не в этом… Да вот, поскольку мы уже затронули этот вопрос, дослушайте… «Одни актеры приходят в театр за пять минут, другие, напротив являются задолго до начала спектакля, повторяют механически текст роли, тщательно одеваются, костюмируются, гримируются, боясь опоздать к началу, но при этом совершенно забывают о душе. Тело приготовлено, лицо загримировано, но спросите тех и других: вы оделись и загримировались, но умыли ли вы, одели ли вы и загримировали ли вы вашу душу?»

Сейфулла передернул плечами… Этот юнец Гамид вконец распоясался — вздумал читать нравоучения ему, Сейфулле, ветерану азербайджанской сцены!.. Как всегда, разобидевшись, Сейфулла нервно закурил папиросу, сделал вид, что собирается уходить. И, как всегда, его не удерживали: пусть покурит в уединении, пусть успокоится!

Чингиз решил, что настал момент, когда можно выиграть в глазах шефа, вступившись «за своих».

— Вы меня извините, если я вмешаюсь в этот неприятный спор, — сказал он, — но мне кажется, что спор этот не возник, если б наш художественный руководитель проявлял чуткость не только к своим любимым ученикам и ученицам, но и ко всем остальным.

Виктор Иванович смутился: он знал, что за его спиной кое-кто упрекает его в склонности окружать себя любимцами, и при этом имеют в виду главным образом Гамида и Баджи.

Были ли подобные упреки справедливы? Нет, тысячу раз нет! Но Виктор Иванович сам признавал, что порой он не может сдержать своего восхищения перед талантом, стремится быть ближе к такому человеку и этим, очевидно, вызывает зависть к тому, кем заинтересовался, и неприязнь — к себе. Виктор Иванович укорял себя за столь откровенные и восторженные порывы сердца, быть может неуместные для художественного руководителя театра, но не в силах был с ними сладить. И тогда он принимался оправдывать себя: даже отец многочисленных детей не мог бы каждого своего ребенка любить с равной силой.

Все это так. Но в данном случае, не был ли он слишком суров к Телли, к девушке-азербайджанке, делающей лишь первые шаги на сцене? Может быть,