Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
— И могила его тут находится, — продолжал урядник Уваров. — в Царском Селе.
Могила действительно находилась тут, и все посмотрели на урядника с уважением.
— Да-а, — протянул Гудзь, — погулял человек.
— А мне, — сказал рябой Лаптев, — царица ни к чему.
— Ну как, — возразил Гудзь, — интересно все-таки… Мало ли… Царица!.. Чудно… Я и — царица!
Ехидный Горпиненко снова хохотнул:
— Цэ ты?
— А хоть бы и я, если свобода вышла! — ударил снова по столу Гудзь.
— А ты царьску дочку визьмы, — подстрекнул Горпиненко, — вона не замужняя!
— Баста! — приказал Уваров. — Глупостев говорить не могите!
94
Апрель начался Святою Пасхою.
В Александро-Невской лавре архиерейское служение служил архиепископ Ярославский Тихон — муж суровый, насупленный, яростный в противостоянии своем светским властям и исчадию их — святейшему синоду. Архиепископ служил ликуя, святясь, говорили, будто временами за седою главою его возникал венчик. В Исаакиевском соборе преосвященный Геннадий радовался Святому Воскрешению бурно, как будто ждал его всю свою долгую жизнь и — дождался на старости. В Казанском соборе зычно молился митрополит Вениамин, и толпа, запрудившая крылья колоннады, не чувствуя ледяного ветра, ловила ухом, угадывала знакомые слова, ждала крестного хода.
Пар плыл над головами по Невскому — пар возгласов — Христос Воскресе — воистину воскрес…
Однако на Выборгской, на Коломенской, на Галерной храмы пустовали, пустовали нехорошо, настороженно, отчужденно, будто вся радость Святой Пасхи сосредоточилась на Невском, в прилегающих церквах, будто не для всех воскрес Христос.
Пьяные мастеровые, разговевшиеся с утра, лезли в трактиры греться, допивать, кто не допил.
Перед Пасхою Временное правительство встречало на Финляндском вокзале товарища Плеханова. Георгий Валентинович принят был бурно. Пасхальное ликование возбуждало толпу празднично, горделиво. Плеханова приняли на руки тут же, у вагона и понесли в царский павильон, не дав ступить ногою на родную землю после столь долгого изгнания. Шустрый Керенский кинулся к бултыхающемуся на высоко поднятых руках, запутавшемуся в широком палетоте мудрецу и провидцу:
— Наконец-то!
Плеханова спустили с рук, подали почтительно шляпу (слетела еще на перроне, но была бережно подобрана и доставлена по назначению). Георгий Валентинович, смущенно поглощая радость свою сдержанностью, мял шляпу, как бы выбирая, кому первому пожать руку. И вдруг пробормотал, озираясь:
— А где… жена?
Но Розалия Марковна была уже здесь, рядом, светясь счастливыми слезами.
Коновалов распахнул объятия первый:
— Дорогой Георгий Валентинович! Одно остается сказать: Христос Воскресе!
Шутка сия воспринята была должным образом — она как бы утоляла радость встречи — на строгих глазах Плеханова появилась влага благодарности.
В Таврический Георгия Валентиновича везли в длинном автомобиле, открытом, несмотря на мороз. Толпа ликовала, кричала «ура!» и «да здравствует революция!».
За всю свою жизнь великий социалист впервые очутился пред необъятным морем голов, возглашающих ему здравицу.
В колонном зале, однако, складная красивая его речь смутила. Плеханов требовал войны до победного конца — такую бы речь сказать с полгода назад — как раз была бы впору. Сейчас же она звучала, как явно припоздавшая, не ко времени, ибо вопрос о войне был сейчас уже самым что ни на есть средоточием раздора.
Но святая неделя на том не кончилась. Вслед за Плехановым явился известный Ленин, тоже был встречен бурно, однако народом, а из правительства лишь левыми Депутатами Думы — Чхеидзе, Скобелевым… Он был удивлен толпе, кричавшей ему «ура!».
Ленин в павильоне не остался. Добрался с помощью дюжих провожатых, радостно встретивших его, до броневичка на привокзальной площади. Осмотревшись, кинул кулак с твердой шляпою в сторону царского павильона, туда же, куда вытянулся из башенки броневичка пулемет, — и потребовал перехода буржуазной революции в социалистическую.
Народ возликовал.
Временное правительство князя Львова, сменившее царских старцев, уговаривало, звало к тихости, к порядку. И звало словами прежними, старорежимными, чужими. Только Керенский — трудовик — восклицал по-революционному. Да совладает ли с Коноваловыми, Гучковыми, у которых одна забота — порядок, чтоб не потерять имения… Нет, одной революции мало! Нужна еще одна, окончательная, как пить дать!
И двинулся народ — истинная масса, и поплыл по массе броневичок — корабликом по океану — да здравствует новая революция, социалистическая!
От Финляндского до Матильдиного особняка рукой подать. А плыли долго, не торопясь.
И — как подтверждение сказанному на вокзале — с небольшого балкончика прямо на головы, на парное дыхание брошено было звонким небывалым кличем:
— Вне социализма нет спасения человечеству от гибели миллионов трудящихся!
В Таврический Ленина везли свои же — в открытом, реквизированном у великого князя Павла Александровича автомобиле. На подножках, с двух сторон, мастеровые в кожанках, с деревянными футлярами на боках. Ленину дали ступить на землю и охраняли его не объятиями — оружием.
Однако в Таврическом дворце, с той же кафедры, что и Плеханов, Ленин сказал речью иную — потребовал мира, то есть отдаться на милость неприятеля. Даже в питерских страстях речь звенела нелепо, Ленина прерывали— не с немецким ли требованием явился?
Кадеты радовались: меж Плехановым и Ульяновым выбирать не приходилось. Плеханов не осмотрелся со своим припоздавшим призывом, от которого не только кадеты, но и октябристы отошли. Ленин же потребовал такого, чего и толпа даже в толк не брала. И даже свои, его же прозелиты, большевики, хоть и не прерывали явно, однако переглядывались: что говорит?
Кадеты предвкушали равновесие: справиться можно, если такая амплитуда колебания в стане самых опасных— левых то есть…
А на улицах Петрограда праздничные и праздные толпы:
— Христос Воскресе!
— Воистину воскрес!
*
Однако Плеханов вовсе и не требовал генеральской войны до победного конца.
Он терпеливо, как старый учитель разгулявшемуся школяру-переростку, втолковывал: пойми-де, нельзя, допускать победы Германии, нельзя! Германский абсолютизм ничем не лучше российского. Вообрази, что будет, если этот абсолютизм колонизирует Россию, подумай! Немецкие управляющие на русских заводах, русские мужики в батраках у новых колонистов! Подумай! Если нет у тебя национального достоинства, Бог с тобою, шкурой своей подумай!
Так или почти так втолковывал старый Плеханов с кафедры Таврического.
Но слова его воспринимались иначе. Осатанелый от свободы Питер слышал не то, что говорено, а то, чего боялся — война до победного конца! И Плеханов — за войну! И Плеханов лезет с генеральскими мечтами! Может быть, ему еще — Дарданеллы в придачу? Нет уж! Долой войну, хоть ты и Плеханов! Народ не допустит тевтонского владычества!
А — как не допустит, никто не знал, да и не хотел знать…
Плеханов со своей войной против германского абсолютизма и Ленин со своей новой — социалистической —
