Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
— Лести сторонюсь, сударыня, — с удовольствием проворчал Горький.
— Какая ж тут лесть? Челкаш возьмет власть в России, Алексей Максимович! — настаивала Юдифь.
— Упаси Бог, — сказал Горький.
С того конца стола молодой человек гимназического вида вскочил, вскрикнул:
— Буревестник возьмет власть!
— Вот это более похоже, — Горький коснулся пальцами усов, — метафора… Метафора возьмет власть… Для России вполне естественно…
— Так что же, — вскрикнул гимназист, — вы отказываетесь от всего, чем так щедро одарили мыслящую Россию? От всего, что поднимало на беспощадную борьбу с кровавым самодержавием лучших сынов и дочерей народа? От всего, что в-вооружало нас непреодолимой волей в ссылках и тюрьмах??! Но это уже не в в-ваших силах! Все это уже п-принадлежит п-пролетариату, а не в-вам, г-гражданин М-Максим Горький!
Он заикался то ли от волнения, то ли от заикания.
— Вот как, — покачал головою Горький, — уж и высек… Пролетариату… Стало быть, и вы большевик, юноша?
— Да!!! И я г-горжусь этим!
Юдифь взглянула на гимназиста: горел смущением, отвагою, отчаяньем. Вспомнила, как Коршунов принял Буревестника на свой счет. «Сказать бы об этом господину Пешкову!» — смеялась она тогда.
Но вот господин Пешков рядом, однако сказать ему о притязаниях Евграфа Лукича на эту метафору она не считает возможным. Революция отсекла Коршунова.
— Гордыня — не добродетель, — ворчал Горький, — вы, юноша, не горячитесь… С горячности суды жгут… А дела не бывает…
И вдруг:
— Извините, сударыня, не представили меня вам… Революция-с, некогда… Звать-то вас как?
— Юдифь, — с вызовом сказала она.
— Уместно, — усмехнулся Горький, вглядываясь в нее внимательно. — Ждал чего-то подобного… Стало быть, собрались убить Олоферна?
— Да! — развеселилась Юдифь. — В детстве мне подарили для этого саблю…
— Ну вот, господа, — обернулся ко всем сразу Горький, — с чего революции начинаются? С детских сабель…
И — опять разговоры наперебой.
— Присягали даже семеновцы!
— Не те это уже семеновцы… Двенадцать лет про-прошло… Хватились…
— Но — традиции…
— Оставьте… Какие теперь традиции?..
— А ведь присягали резервные полки!..
— Ну и что? Иных нет. Иные — в окопах.
— На войну не хотят, вот что!.. И это, знаете ли, очень важный момент в развитии революции… И они о-чень, оч-чень будут защищаться от войны!..
— Дезертир полезет…
— Дезертир — это тот, кто не хочет умирать за царя.
— Никто умирать не хочет. Оставьте… Дезертир — что босяк, Челкаш, как вы изволили… Вот он вам и возьмет власть…
— Где вы ночуете? — наклонилась к Юдифи Суханова.
— Я попробую добраться домой.
— Это опасно.
— Я не боюсь, — сказала Юдифь и вытащила из муфты рукоятку, зажатую в кулачке.
Истовые глаза Сухановой засветились:
— Скажите, Юдифь… Вы кого-нибудь уже застрелили?
Юдифь удивилась:
— Нет… А вы?
Суханова рассмеялась:
— Я такая трусиха!..
Юдифь посмотрела в ее глаза и почувствовала, что эта монахиня вполне может выстрелить.
— Разве у вас нет револьвера? — спросила Юдифь.
— Есть, разумеется… Но я почему-то его не взяла…
85
Лейб-гвардейцы ходили по Таврическому, как по своей казарме. Ходили, дивились на колонны, лепные потолки, мраморные лестницы, высокие, никак не казарменные окна, на картины в золоченых рамах. Они истово присягнули новой власти, и горделивый испуг от совершенного будоражил их, толкал изнутри на разговоры — выговориться, заглушить душевную неясность: то ли исполнили воинский долг, то ли — совершили кощунство.
Господа думцы суетились по дворцу — глаза удивленные, непонятливые, лица осунувшиеся, желтые в свете электрических люстр, холеные бородки не бриты. Бегали взад-вперед шустро, черными дроздами среди нечаянных серых шинелей. Барышни — белыми рюмочками из длинных темных юбок — летали с бумажками, ловили думцев на ходу, будто все враз потеряли места, забыли, где кому сидеть, где кого искать. Одна барышня тащила тяжелый ремингтон — занятную машину, ткнешь в пуговицу пальцем, и буква шлепает по бумаге. Длинный молодой солдат, видя непосильный груз, подскочил, принял ремингтон, как отнял. Барышня вспыхнула:
— Спасибо, гражданин солдат!
Вот теперь как.
Поздно вечером небольшой пехотный прапорщик с двумя дюжими матросами привел под конвоем старика генерала, седого, большеголового, с розовой проплешиной. Картуз свой его. превосходительство мял в нетвердой руке. Поставленный воротник накинутой на плечи шинели не давал видеть лицо. Матросы вели старика тесно, едва не прижимаясь к нему.
Увидя генерала, преображенцы как бы почувствовали неосознанную солдатскую вину, стихли и расступились, ровняя неясный фрунт. Стали шпалером, не повзводно, конечно, а как пришлось. Переступали сапогами, старались, все-таки стоять не смирно.
И вдруг — не то узнал кто-то, не то само открылось — разнеслось по строю:
— Сухомлинов…
Вздрогнули, загудели. Вспомнили вдруг, как за вину перед царем и отечеством посадили военного министра в Петропавловскую крепость и как царица со своим Гришкой выпустили его домой под домашний караул. Этот же мог бы сбежать!
Прапорщик забеспокоился:
— Граждане… Граждане… Соблюдайте революционный порядок…
Какой там порядок!
— Выдать Сухомлинова! Выдать изменника!
И — теснее, уже без строя, прямо в плечи матросам. Матросы (один с «Гангута», у другого — мичманка) стали отпихиваться:
— Братишки… Братишки… Отхлыньте…
Глядели строго — не отдадут генерала. И эта строгость всколыхнула давнюю обиду армии на флотцев.
— Чего — отхлыньте?! Своего стережешь?
Матросы огрызались, малый прапорщик побелел, заняли втроем вокруг генерала круговую, у прапорщика — рука на кобуре. Лучше бы он, конечно, не касался нагана. Рванулись, оттаскивая матросов, сграбастали прапорщика. И уже, сквозь матросов, сдернули со старика шинель.
И вдруг барышня — та, которая ремингтон тащила, — с лестницы:
— Пре-кра-ти-те!
Такого бабьего повеления еще никто не слыхал. Удивились, загудели. Барышня торчала над толпою грозно, брови сдвинуты, лицо бледное, прекрасное: остерегись, да и только. Набежали думцы:
— Граждане солдаты! Вы ли покроете позором беззакония русскую революцию?!
Смутились, но не унимались. Искали выхода — выпустить гнев. Как быть? И барышня, и матросы, и прапорщик (обняли плотно, не пошевелиться), и черные думцы… Но главное — генерал! Теплый, еще живой, вот ом, рукою достать, за ворот, за грудки и — штыком его, или так — за руки-ноги подкинуть, потоптать и снова подкинуть, и снова топтать, пока не выльется из души ликующей, слепоглазый, безрассудный радостный гнев.
И вдруг — спасение:
— Погоны с него! Погоны!
Ах, умница! Ах, вовремя! Прапорщик, отпущенный вмиг, подскочил к Сухомлинову — откуда взялся в руке ножик, потянулся к генеральской шее. Старик испуганно отвел голову, закрыл глаза, защитился рукою, не выпуская мятый картуз. Прапорщик, отходя от слабости (помяли все-таки), никак не попадал ножом под погон. Матрос в мичманке отнял у него нож, срезал генералу погоны, поднял над головою:
— Вот они! Ну? Па-асторонись!..
Посторонились. Генерал слабо ступил на лестницу, матрос с
