Варткес Тевекелян - За Москвою-рекой

Юлий Борисович плохо слушал старуху — неожиданно защемило сердце. Смерть матери поразила его. Он открыл шкатулку, там оказались золотой медальон в виде сердечка с его детским портретом внутри, два кольца, колье с довольно крупным бриллиантом. Машинально сунув шкатулку в карман коверкотового пальто, он сказал соседке, что остальные вещи та может оставить себе.

— Как вы думаете, сторож кладбища покажет мне могилу матери?— спросил он, помолчав.

— Что за вопрос! Конечно! Дайте ему пятерку, и он сам отведет вас туда,— ответила обрадованная его щед^ ростыо старуха.

Юлий Борисович перекочевал в гостинице. Спалось ему плохо. Бедная старуха, так и не дождалась сына!.. Не будь революции, кто знает, как сложилась бы ее жизнь и с какой пышностью похоронили бы жену уважаемого городского головы...

Утром он поехал на старое кладбище. Красноносый сторож с помятым лицом пьяницы, получив деньги, охотно согласился сопровождать Никонова. Он повел хорошо одетого «клиента» к чьей-то свежей могиле. В душе у Юлия Борисовича шевельнулось сомнение: действительно ли это могила его матери? Но он промолчал. Постояв у могилы минут десять с обнаженной головой, он повернулся и быстро ушел.

Последняя нить, связывавшая его с прошлым, оборвалась.

Василий Петрович встретил его весьма радушно:

— A-а, Юлий Борисович, добро пожаловать! Мы тут заждались вас. Ну как отдохнули? Вид у вас замечательный — черный, как негр!

Никонов, скромно опустив глаза, поблагодарил начальника. О смерти матери он ничего не сказал. Зачем?

По всему было видно, что Василий Петрович в отличном настроении. Он усадил Юлия Борисовича в кресло и начал оживленно рассказывать:

— Пока вы купались в море и грелись на солнышке, мы тоже не сидели сложа руки и кое-что успели сделать. Помните наш разговор о Власове? Вот теперь, кажется, пробил и его час. Еще небольшое усилие—и с Власовым будет покончено. Задал же он мне задачу!.. Раза два звонили из Министерства госконтроля, а однажды даже вызывали туда. Положение-то мое какое? Опорочивать его в открытую — не могу: Акулов этого не простит, да Власова еще и райком поддерживает. Защищать же его не в моих интересах. Пришлось выкручиваться. Я дал ему такую характеристику, что не придерешься. Власов, мол, человек, без сомнения, дельный, знающий инженер и выполнение плана обеспечивает, но он отчаянный экспериментатор, вроде карточного игрока, зазнайка и партизан, над ним нужен постоянный и повседневный контроль. Между тем из главка такой контроль осуществлять невозможно. Ему бы работать где-нибудь в научно-исследовательском институте или, на худой конец, главным инженером фабрики. Допускать же Власова на ответственные должности опасно,— это подтвердилось фактами его деятельности. Он ведь ни с какими законами считаться не хочет и делает все, что придет ему в голову. Напомнил им случай с главным инженером Барановым, говорил о ткацких станках и, в свою очередь, спрашиваю работников Госконтроля: «Вы представляете, что будет с промышленностью, если каждый директор начнет расходовать деньги по своему усмотрению и строить то, что хочет? Получится не плановое хозяйство, а полная анархия». Убедил их, они согласились и вынесли решение о его освобождении. Казалось бы, все. Так нет! Вениамин Александрович начал колебаться, вспомнил о своем разговоре с Акуловым. Дело осложнилось еще тем, что ему позвонил секретарь райкома с просьбой не трогать Власова. Не понимаю: чем он расположил к себе райком и почему они лезут не в свои дела? Сегодня в два часа Вениамин Александрович вызывает меня к себе.— Василий Петрович посмотрел на часы.— Думаю, мы договоримся...

— Ни пуха вам, «и пера,— от души сказал Юлий Борисович.

За время длинного рассказа начальника он напряженно думал и делал свои выводы. «Вот как может сложиться судьба человека!.. Если говорить правду, то Власов во всех отношениях стоит на голову выше всех инженеров, которых я знаю,— выше самого Толстякова... Между тем он слетит — только потому, что не умеет ладить с начальством».

— Нужно найти толкового директора, после Власова не всякого на комбинат пошлешь,— заключил Василий Петрович.

Позже, спускаясь к заместителю министра, Толстяков волновался. Хотя он и был уверен, что Вениамин Александрович особенно упираться не будет, но все же беспокойство не покидало его. Мало ли что может случиться и что предпримет этот несносный Власов! У него для самозащиты более чем достаточно всяких доводов...

Вениамин Александрович встретил Толстякова с напускной серьезностью.

— Ну, что будем делать с вашим Власовым? — спросил он, доставая из папки письмо Министерства Госконтроля.

Василий Петрович развел руками.

— Вам виднее. Решайте сами!

— Да поймите же вы наконец, что дело не во Власове! Неудобно перед первым замом... Уезжая в отпуск, он просил меня помочь комбинату, а в памятной записке наряду с другими вопросами написан специальный пункт. Вот послушайте. — Заместитель министра достал из ящика письменного стола бумажку:— «Прошу изыскать тысяч пятьсот — шестьсот на капстроительство для Московского комбината и дать коллективу возможность завершить начатое, очень нужное дело по перестройке технологии в крашении. Не разрешайте начальнику главка прижать Власова, он весьма инициативный и толковый директор, с перспективой». Не могу же я после этого нарушить субординацию!

В душе Василия Петровича бушевала буря. «Не разрешайте Толстякову прижать Власова...» Слова-то какие!.. Акулов даже перед отъездом не поленился навести на него тень, как будто у начальника главка нет других забот, кроме как прижимать Власова. А намек на перспективы Власова? «Уж не собирается ли уважаемый товарищ Акулов посадить его на мое место?»

— Не по своей же инициативе вы освобождаете его. Николаю Ильичу можно объяснить, как сложилась ситуация,— выдавил из себя Василий Петрович.

— Нужно посоветоваться с министром,— решил Вениамин Александрович.

Этого-то больше всего и боялся Василий Петрович. Опять затяжка, а может быть, даже провал. Министр доверяет Акулову и считается сГего мнением. Узнав о том, как Акулов отзывается о Власове, он может взять его под защиту, а тогда — конец!..

— Вениамин Александрович, советовать вам я не

берусь, но твердо убежден, что если мы спустим Власову его художества, то расшатаем всю дисциплину, а она у нас и так не на должной высоте. После такого отступления никто не будет считаться ни с главком, ни с министерством. Не беспокойтесь, перестройку, о которой упоминает Николай Ильич, мы проведем и без Власова. При этом шума и треска будет меньше... Прошу вас, войдите и в мое положение:      разве я смогу руководить

главком, если Власов останется? Человек обнаглеет окончательно и никому житья не даст! Вспомните, как он разговаривал даже с вами...

— Власов — зазнавшийся субъект, это правда.— Вениамин Александрович задумался, недовольно пожевал губами.— Ладно, так и быть, освободим вашего Власова. Представьте другую кандидатуру...

— Он такой же мой, как и ваш!— Василий Петрович вздохнул наконец свободно.— Я думаю, вы ничего не будете иметь против, если временно обязанности директора мы возложим на главного инженера Баранова, а затем подберем подходящего работника?

— Думаю, что можно. Освобождать так освобождать, тянуть не имеет смысла, — согласился заместитель министра.

Выйдя из кабинета, Василий Петрович почувствовал необыкновенное облегчение, словно сбросил с плеч огромную тяжесть. Кто может утверждать, что он простофиля и ничего не понимает в намерениях начальства? «Директор с перспективой!» Как же, он еще при назначении Власова почуял грозящую опасность. Несомненно, кто-то исподтишка готовил спесивого инженера на его, Толстякова, место. Не вышло, теперь Власов не скоро поднимет голову!..

4

На комбинат пришел курьер из министерства и вручил пакет под расписку—«лично директору».

Власов расписался в тетради, отпустил курьера и вскрыл пакет. Там оказался приказ по министерству следующего содержания:

«Согласно решению Министерства Госконтроля за грубое нарушение финансовой дисциплины, выражающееся в самовольном расходовании свыше пятисот тысяч рублей из оборотных средств на капитальное строительство, директора Московского комбината Власова А. Ф. освободить от работы.

Министерство текстильной промышленности предупреждает всех директоров фабрик и других должностных лиц, что за подобные нарушения, чем бы они ни мотивировались, виновные будут привлекаться к суровой ответственности, вплоть до снятия с работы...»

Некоторое время Власов сидел неподвижно, уставившись на клочок бумаги, лежащий перед ним. Он вдруг почувствовал сильную усталость. Стучало в висках. «Обвели меня вокруг пальца, как мальчишку...» Ему было стыдно перед самим собой. Стыдно перед людьми, перед всем коллективом. Как он посмотрит им в глаза, чем объяснит свое поражение? А ведь на него так надеялись!