Михаил Стельмах - Правда и кривда

— И это вся беда? — улыбнулся Марко, а вдова обиделась.

— Такие же слова я и от Безбородько слышала, — сказала с укором.

— А я немного иначе скажу, — снова улыбнулся Марко. — Погадаю, пошепчу — и пройдут ваши лишаи, как рукой снимет.

— Неужели знаешь такое ворожение? — недоверчиво взглянула на него вдова.

— Знаю, тетка София: на веку, как на долгой ниве.

— А чего же ни ветврач, ни медицина ничем не помогли мне?

— Потому что медицина, несомненно, еще не выучила всего, что знают люди. Я сделаю для вас отвар дубовой коры и сладкой яблони, так и следа не останется от этой напасти.

— В самом деле?

— Конечно. Ну, показывайте свое хозяйство. Увеличилось молока?

— Конечно. Вернулись теперь из чужих рук лучшие коровы, — и понизила голос. — Вам надо молока?

— Очень, тетка София. Составьте списочек детей-сирот, и с сегодняшнего дня будем давать им хоть по стакану, по полтора молока. Бракованных, недойных коров много имеете?

— Восемь.

— Надо будет их продать.

— Как продать? — заволновалась вдова. — У нас же каждый хвост на учете. И в районе, и в области об этом знают.

— А что эти восемь коров не дают ни капли молока, тоже знают?

Женщина призадумалась.

— Навряд. У нас главное пока что, чтобы цифра исправная была, хотя и пользы от нее мало.

— Пусть мы за эти восемь коров купим четыре, пять, но дойных, не лучше ли так будет?

— Лучше-то лучше, но за уменьшения цифры и вы, и я попадем в переплет. Зачем вам с этого начинать председательство?

— Кто как умеет, так и начинает. Вечером приходите ко мне — вместе приготовим лекарство. Вот и стану по совместительству знахарем.

— Спасибо. Обнадежил меня, потому что уже на свои руки смотреть не могла, — подняла вверх руки и застыла, как боль…

Перед воротами конюшни Марко услышал не стон, а радостный смех. Конюхи сжались в кружок и, что-то рассматривая, аж за бока брались от хохота. Дед Евмен первым увидел председателя, спрятал довольную улыбку под усы, толкнул Полатайка под бок и бухнул для видимости.

— Хватит вам зубы продавать. Нашли ярмарку.

Конюхи выпрямились, оглянулись, и Марко увидел на земле смешного глиняного конька с печатью в зубах. Одно ухо коня задиралось вверх, другое свисало вниз, грива оттопырилась, и все его очертание говорило, что он без боя печать не отдаст. И вдруг Марко в чертах животинки увидел черты Безбородько. Это было так неожиданно, что он тоже рассмеялся, а к его смеху присоединились конюхи.

— Как, Марко Трофимович, вам конь с печатью? — вытирая слезы, спросил Петр Гайшук.

— Дед, вы же талант! — воскликнул в чистосердечном восторге.

— Лошадиный талант, — сразу нахмурился Дыбенко.

— Истинный талант. Подарите мне своего коня.

— Бери, коли хочешь, — безразлично ответил старик. — Не жалко глины для доброго человека. Может, еще одну игрушку возьмешь? — Медленно пошел в извозчицкую и вынес завзятого казацкого конька, который, разогнавшись, казалось, готов был перескочить неизвестно какую преграду. Только в сказке или в песни встречался Марко с таким конем и удивился, любуясь им. А старик теперь смотрел на Марка и таил в себе тревогу и радость.

— Деда, что вы думали, когда лепили его? — спросил Марко.

У старика задрожали веки, он с удивлением хмыкнул, а в его колющих глазах засветились искорки признательности.

— Только ты и спросил, что думалось мне. Это было, слышишь, перед Новым годом. Я тогда лепил и напевал песню о коне, который выносил от погони казака. Помнишь:

А за нами татари,Як із неба хмари,А я скочив —Дунай перескочив…

— На таком коне, верится, и Дунай можно перескочить. Ну, спасибо вам, деда, сделали меня именинником! — взял подарки, а старик кротко улыбнулся.

— Я тебе еще их принесу, если понравились. Эх, если б же наши кони были такими, как эти, глиняные.

В это время возле конюшни заурчала машина и послышался веселый голос Федька:

— Дядя Марко здесь?

Марко вышел из конюшни. Сначала он увидел на машине Федька, который удобно устроился на мешках с хлебом. На ходу из кабины выпрыгнул Данило Броварник и, жмурясь, пошел к Марку.

— Поздравляю-поздравляю, Марко. Вот, как обещал, привез тебе горох, чистый, горошина в горошину. Вот и сей зерно и счастье пополам, потому что довольно уже насеяно горя на земле. Ну, давай почеломкаемся, пока не поругались, — я сразу что-то выковыряю из недостатков!

XXVIII

Вдоль дороги в ряд растянулось шестнадцать плугов, латанных-перелатанных, со стертыми пятами, на деревянных и железных предплужниках.

Не такими когда-то были у него плуги, но и это старье не опечалило Марка, больше печалили изможденные кони. Однако и они сегодня казались лучшими, может, потому что гривы их были заплетены девичьими лентами. И этот будто пустячок растрогал Марка, как и то, что погонщиками были только девушки, а пахарями — деды и подростки.

— Это и для кинохроники, наверное, пригодилось бы! Пусть бы потом, через годы, посмотрели люди, с чего мы начинали, — бросил Григорию Стратоновичу, который сегодня шел в поле пахарем.

— Пригодилось бы. А на девушках, хоть как убого одеты они, — лучшие косынки. Это тоже добрая примета, — сказал Григорий Стратонович.

Когда пахари и погонщики полукругом обступили Бессмертного, он пристально посмотрел на каждого и всюду видел искреннее доверие; в одних оно намечалось усмешкой, в других — сосредоточенностью, в третьих просматривалось сквозь печаль, сквозь боль, старую или совсем свежую, от которой еще не опомнились расширившиеся глаза.

— Люди добрые, — тихо заговорил к ним Марко. — Испокон века велось, что плугарь в селе — это все. И хлеб, и благосостояние пахарь держит в своих руках. И хоть как нам сейчас ни тяжело, но только мы сами можем помочь себе, чтобы на полях уродил и щедрый урожай, и наша судьба… Здесь, среди вас, нет хворых или тех, кто выходит в поле не по своей воле или без охоты?

— Нет таких, Марко Трофимович. Все вышли по охоте, — отозвалось несколько голосов.

— Вот и хорошо. Я не хочу, чтобы пахали надутые или криводушные люди, которых привлекает лишь ярмарочный хлеб.

— А будет же он, Марко Трофимович, в этом году свой, а не ярмарочный хлеб? — прикладывая руку к уху, прошамкал дед Козачкивский, во рту которого виднелся единственный зуб.

— На один зуб хватит, — пошутил кто-то со стороны, и смех всколыхнул пахарей и погонщиков.

— Будет и для беззубых, и даже для очень зубатых, когда все будем трудиться, как земледельцы, а не поденщики… Не загоните коней, пусть чаще отдыхают. И в добрый путь!

Марко махнул рукой, девушки махая косами, бегом бросились к скоту, забряцала упряжь, и вся шеренга потянулась на дорогу, над которой лукаво светило и жмурилось нахмуренное солнце.

И казалось бы, что волнительного в этой будничной картине, когда в поле отправляются полуголодные пахари с исхудавшими конями, с неважным инвентарем? Но Марко взволнованно смотрел вослед плугарям, и жалко было, что сам не может пойти за плугом, потому что более всего любил пахать и косить.

Григорий Стратонович со значением посмотрел на Бессмертного:

— Вижу, завидуете плугарям?

— Завидую. Не забыли за плугом ходить?

— Это не забывается. Да и пойду догонять своего чернобрового погонщика.

— Спасибо.

— За что? — удивился учитель.

— Что не пожалели выходной день.

— О чем говорить, — улыбнулся учитель и подался настигать пахарей.

На выездных конях дорогой проехал Евмен Дыбенко, но он не повернул к председателю, а взял налево в закоулок, над которым отливали еще не высохшим листьям молодые вербы. Марко махнул рукой, и старый неохотно повернул к нему.

— Куда же вы собрались? И плужок исправный у вас, — осмотрел без никакой заплаты шестерок.

— Вот хотел огород тебе вспахать.

— Мне? — покраснел Марко.

— А разве что? Кто-то же сегодня или завтра должен тебе вспахать. Так почему не я, чтобы не отрывать пахаря с поля?

— Спасибо, Евмен Данилович, что добровольно взялись за обслуживание председателя. Вы и о Безбородько так заботились?

— Бей свой своего, чтобы чужой боялся, — и себе рассердился старик. — Когда мое невпопад, то я со своим назад. Хотел немного помочь, да сам черт тебе не угодит.

— Сначала, деда, мы вдовам и сиротам поможем, а дальше будет видно.

— У каждого начальства свой норов, — забубнил под нос Дыбенко, поворачивая на конюшню.

— Нет, коней я возьму — в разъезд надо.

— Тогда я первый день побуду у тебя возницей, может, еще что-то заработаю.

— Хорошо, плуг только где-то оставьте и заскочите к Василию Трымайводе — возьмите свеженину трактористу.

— С Шавулиного кабана? — оживился старик.