Юрий Яновский - Кровь людская – не водица (сборник)

— Платят за это, батюшка, два белых, а третий как снег, — отвечает Марийка. — Только лучше на собраниях сидеть, чем в фильки до третьих петухов резаться. Все, может, поумнеет меж людьми.

— Может, и так, — неохотно соглашается отец Николай. — Чего ж ты плакала?

Марийка заколебалась, не зная, как и рассказать о такой молитве. Но в этот час она не могла покривить душой и поделилась с батюшкой. Отец Николай, услыхав ее слова, воззрился на женщину так, словно у ней из-под платка по крайней мере показались бесовские рожки. Он яростно простер вверх руку, так, что рукав рясы бессильно опал и заболтался на локте.

— Глупая тварь! Дубина! Богохулка! Богу так нужна твоя молитва, как телеге пятое колесо. Не знаешь настоящих молитв — не выдумывай! Ты еще за Троцкого не молилась?

Но Марийка не раскусила всей каверзы, заключенной в вопросе батюшки, и смиренно ответила, что за Троцкого не молилась, потому что не он главный. И как ни ругал ее после этого отец Николай, она усомнилась все же в справедливости его слов. Еще несколько раз обозвав Марийку богохулкой и омрачив ей праздничное настроение, поп грозно понес в темноту черный колокол своей рясы.

С того дня, когда петлюровцы прорвались к югу от Летычева, Марийку впервые за всю ее жизнь обеспокоили военные дела, и она повсюду, где только можно было, допытывалась, наступает или отступает эта чертова Петлюра и скоро ли придет аминь этому дьяволу Врангелю. А так как в те дни по всем дорогам расползались самые невероятные слухи и в каждой хате сидел свой политик, то не мудрено, что Марийка сбилась с ног, докапываясь до истины.

То она без памяти летела к Свириду Яковлевичу, кричала, что Советская власть не принимает мер, чтобы успокоить мужика, то со смиренной физиономией заходила во дворы кулаков и шепотом передавала им подслушанный у Ивана секрет и бралась за полцены чесать кудель, чтобы на всякий случай задобрить тех, кто навеки ополчился против ее упрямого Ивана, который стал столбом и нипочем не согнется, не думает о том, что так хоть кому намозолишь глаза.

— Поменьше бегай по комбедам да по коммунистам! — кричала она на мужа, когда становилось точно известно, что великий князь, родной брат царя, подошел на английских и французских кораблях и высадился и в Петрограде и в Москве или что немцы перешли румынскую границу, захватили немецкие колонии, а теперь идут на Киев, и там уже весь город гудит от колокольного звона.

— Что там, Иван, в газетках пишут? — спрашивала она, терпеливо глядя на непонятные буквы, когда слышала, что мировая революция одолевает немца и англичанку.

Но, к сожалению, добрых вестей о революции было меньше, чем о Врангеле, царской родне, разных генералах, немцах, японцах, англичанах, французах, румынах и всевозможной их челяди, которая либо шипела, либо «бряцала оружием». Вот почему печаль все прочнее залегала в глазах Марийки, и они от этого становились почти сизыми.

Но тоска тоской, а живой человек думает о живом, раскидывает, где прожить правдой, а где хитростью. И Марийка в бессонные ночи и в хмурые осенние дни засевала пока свою землю не семенами, замыслами. Наконец, заранее узнав все цены — на чернозем, и на суглинок, и на супесь, она твердо решила продать две полдесятинки, доставшиеся им от богачей, оставить только помещичью землю. Она сказала об этом Ивану, однако тут уж он постучал пальцем по лбу.

— Давно оттуда тринадцатая клепка выскочила? Или лоб у тебя для того, чтоб им орехи колоть?

Ну разве можно после этого разговаривать с человеком, который дальше своего носа не видит и не догадывается, что такое мужицкая хитрость? И Марийка принялась хитрить тайком от мужа. Кто виноват, что у других мужья как мужья, а ей, как на грех, попался самый завалящий и недотепа.

Как раз в это время Подольский губпродком выделил для населения двадцать три вагона соли, и Новобуговский комбед послал за своей долей в Винницу Ивана и Кушнира. Глупее их трудно было подобрать изо всего села — эти для себя и крупинки соли не припрячут в карман или за голенище.

В субботу, когда Степан молодцевато подъехал на дымчатых лошадях к их воротам, Марийка поспешно разрезала до нижней корочки свежеиспеченный каравай, ножом выдолбила в одной половине углубление, положила туда кусочек масла и осторожно сунула все это в котомку, где уже лежали несколько огурцов, луковиц и яблок. Потом подчеркнуто, чтобы Степан видел, подала мужу в тряпочке щепотку соли.

— Много, муженек, не прошу, но верни мне из казенной соли хоть ту малость, что из дому взял.

Иван крякнул, засмеялся, повернулся, крепкий и спокойный, к Степану.

— Это, брат, тонкий намек на тугой кошелек.

— Другие все к себе, а ты все мимо, — повысила голос Марийка. — Уперся, как кол в плетень, и за медом не нагнется…

— Хе, знаю твой мед! — подсмеивался Иван.

Его умные, с веселыми искорками глаза читали каждую мысль на женином лице, но он не переставал дивиться красноречию своей упрямой подруги. Не сердясь, он попрощался с женой и дочкой, вышел во двор, сел на телегу с мешками для соли.

Марийке хотелось добавить еще кое-что про соль, ну хоть чтобы карманы набил, но она постеснялась и, когда Степан гикнул на лошадей, перекрестила спину мужа и простояла у ворот, пока подвода не скрылась из глаз.

Теперь, без Ивана, и думать стало свободнее. Марийка покрутилась во дворе и вошла в овин. Здесь, слева от тока, дощатая перегородка делила сусек на две половины. Когда-то в одной половине складывали сено, а в другой у них стоял маленький крестьянский конек с фиалковыми глазами. Но хищная осенняя муха занесла сибирку, и фиалковые глаза помутились от боли и слез, конька пришлось убить, а шкуру его за бесценок взял Супрун Фесюк: он и заразной скотины не боялся.

С ее безголовым Иваном они и поныне оставались без лошади, не разжились ни в экономии, ни у галичан, когда те в тифу отступали по весеннему бездорожью. Но раз у ней муж такой нерадивый, что ж, позаботится о божьей скотинке она. Марийка с женской легкостью переложила вину за все невзгоды на плечи Ивана, а спасительницей дома видела одну себя: ведь муженек до сей поры и под зябь не вспахал. И она снова с тайной надеждой посмотрела на то место, где когда-то стоял конек.

В хате Бондариха оделась по-праздничному, долго прихорашивалась перед зеркалом, даже сама себя укорила за это, однако пришла к выводу, что она еще баба хоть куда и что высокий лоб у ней для ума, а вовсе не для того, чтобы колоть орехи, в чем ее насмешник муж скоро убедится и сам. После этого, довольная собой, она торжественно вышла из хаты, заперла дверь на щеколду и направилась через все село на луга, где под самым Бугом жил ее дальний родич по матери Семен Побережный.

В просторной хате Побережного пахнет тиной, рыбой и отсыревшей пряжей, — видно, пряжу собрались продавать и доводили до необходимой влажности. Возле светца хозяин узким, как щучка, челноком ладит рыбачью сеть.

— Добрый вечер, дядя Семен! — Марийка подымает свой высокий живот, собирает в улыбке мелкие морщинки возле горбатого носа. — Один скучаете? А где же тетушка?

— Поехала с Захаром опорожнять верши.

Побережный поднимается с долбленого стульчика, за ним, зацепившись, тянется снасть, и рядом с ней еще красивее выглядит задумчивый, немолодой, вислобровый рыбак, не одну лодку рыбы пропустивший через свои руки, не одного человека избавивший от смерти в волнах.

— И вы не боитесь пускать ее на реку?

— Она сама без воды жить не может. Привыкла. А как брал ее — на рыбу и смотреть не хотела.

— А на вас смотрела? — смеется Марийка.

— И на меня не смотрела, некогда было. — Побережный, говоря, как будто взвешивает каждое слово. — Я ее один раз увидал в церкви и сразу сватов прислал.

— Проворны вы были!

— Да, не как теперь — по три года живут, а на четвертый расходятся. Вот некому бить по одному месту! Садись, милая. Ты, может, за рыбкой?

— Нет. А ловится теперь что-нибудь?

— Да разве теперь рыба? Вот прежде была рыба! Она тоже спокойствие любит, а где оно теперь, спокойствие-то?

— Нет его ни человеку, ни рыбе, — подтверждает Марийка. — Говорят, в Проскурове Петлюра бессовестная всю рыбу поглушила. — С тех пор как Петлюра угрожал ее наделу, она готова была приписать ему все, что слыхала и чего не слышала, а называла его только в женском роде, почему-то сближая понятия «Петлюра» и «холера».

— Откуда он только взялся на нашу голову? — Побережный резко хмурится, его тяжелые брови нависают на глаза. — Вот откатилась немного война от нашего порога, а он снова гонит ее сюда.

В хате залегает тишина, и только под шестком играет на своей скрипочке неутомимый сверчок.

— А знаете, дядя Семен, зачем я к вам пришла? — разрывая последний страх перед Иваном, говорит Марийка, не подымая глаз на рыбака.