Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
Тайна спасения царевича была и не тайной даже. Все в рассказе егеря свидетельствовало об установившихся канонах житий такого рода. Достоверный, снабженный точными подробностями вздор был так заманчив, что требовалось всего ничего: веры, чтобы вспыхнул этот вздор истиной. А вера светилась в немолодых глазах егеря.
Егерь вздохнул с перебоем, как всхлипнул, и Иванов увидел под левым глазом его яркую алмазную слезу: солнце сквозь крону сверкнуло в ней. Слеза опустилась в путаную бороду, растущую со скул. Егерь взял стакан, хлебнул водки, покрутил головою:
— Деревянко говорит: ваше величество, не извольте беспокоиться, признайте этого юношу и матушке-царице прикажите. В этом, говорит, спасение вашего сыночка. Вот как дело-то было! И мальчугана того расстреляли. Вместе с царем, царицей в дочками… И Деревянку, матроса, расстреляли… И стрелял, в него сам Васятка Косых, и только они в последний момент один другому в глаза посмотрели и перемигнулись, как дело сделали.
Иванов глянул на Кривошеева: Петя, что это? Но Кривошеев отводил глаза — улыбался по-прежнему.
Только закурил, придавив к столу клешнею спичечный коробок и чиркнув левой рукой.
Егерь снова шмыгнул, всхлипнул, уперся локтями в стол, охватив голову. Потом вытер тылом здоровенной кисти усы под носом, переморгал:
— А дочку, царевну Марию, средненькую, сперва снасильничали… Врать не буду… Всем взводом снасильничали… Васятка Косых хотел было вступиться, но понял — не имеет права, поскольку спасает царевича и никаких подозрений не должно быть. Одно сбрехал — не хочу, женатый, мол… И они над ним посмеялись, как жеребцы…
Теперь егерю понадобился отдых. Иванов вчуже почувствовал, как страшно устал от своего рассказа этот старик, наделенный, вероятно, сумасшедшим воображением. Казалось, егерь видел то, о чем рассказывал.
Дикое воображение, неколебимая вера в говоримое против воли передались Иванову. Он и сам вдруг почувствовал сомнение — а вдруг — правда? Подмигнули один другому, как дело сделали. Один стреляя — другой принимал пулю… Ведь это же могло быть!
— Вы были в команде? — спросил Иванов.
— Не был… Не был я, врать не буду, а знаю все, как было…
Не был. Старик в команде не был. Ну и что, что не был?
Иванов опасался уже присматриваться к егерю — считал неуместным. Он опустил голову, ожидая конца — где же теперь царевич? Прошло сорок шесть лет. Он теперь тоже — старик. А может быть он и есть этот егерь? Старец Феодор, в коего превратился Александр Первый? Емельян Пугачев? Постаревший Гришка Отрепьев? Подмигнули один другому, как дело сделали…
Кривошеевская заимка освещена была солнцем, пробившим, наконец, крону, а вернее сказать, обошедшим ее. Дощатый столик, за которым они находились, поблескивал струганым деревом в разрывах дырявой тени. Бутылка «Столичной» играла чистой влагой, наполнявшей ее всего до наклейки. Егерь допил стакан, отгрыз от пучка лука, будто повеселел:
— Ну вот!.. Стало быть, далее. Косых этот, конечно, с царевичем бежал. Через Колчака бежал… Наливай, теперь веселее будет!
Кривошеев налил.
— Всем наливал! Еще есть?
— Есть, — кивнул Иванов, — дальше что было?
— Ну, а есть — так чего жаться?.. А дальше бежал он в тайгу, в Алтайские горы… Я и сам, аккурат, оттудова… И там они жили некоторое время, пока один шаман лечил царевича. Сам знаешь — царевич был больной кровоточивой язвой. И он его лечил настойками на кедровом спирту — золотой корень, облепиха, маралий струп добавлял. Знаешь, панты кровоточат? Это верное средство от такой болезни. Если у человека что не заживает — надо сыскать подобное незаживающее в природе. Обязательно помогает.
Кривошеев открыл новую бутылку, ловко сдернул крышечку зубами за фольговый козырек. Егерь смотрел, одобрял. Сказал, сглотнув:
— Царевич окреп, значит, растет себе в тайге, и сделалось ему восемнадцать годков. То есть (поднял брови) могут его уже свободно взять, как дезертира! Тогда Косых говорит: ты, ваше высочество, позабудь все, что знаешь — и науку, и немецкий язык. А помни одну грамоту. И еще помни — отчество твое Николаевич на том и стой… Поедем мы с тобою в город Иваново-Вознесенск, к моей сестре. Будешь пристраиваться к жизни. Скажешься простым, без роду-племени, беспризорником, пригретым Христа ради. Большевики таких любят, поверят. А спросят чей — скажешь — Косыхин я.
— Что?! — закричал Иванов.
Егерь прищурился, впиваясь взглядом из-под бровей в Иванова:
— Понял? Ко-сы-хин… И дело с концом.
Взял бутылку, налил всем, поставил, посмотрел на свой стакан: брать, не брать? Не взял, вздохнул;
— Ну, поехали, прибыли, стал царевич в рабфак ходить, в институт текстильный. А иваново-вознесенцы, замечай, хэ не выговаривают, гэ говорят. Писаря его так и записали: Ко-сы-гин!
Иванов рассмеялся — как с прошедшего страху: впервые ощутил хмель. Даже удивился — пьет и не хмелеет. Почему-то вмиг вообразил Врлодьку Каблукова: знает или не знает? Не о том, что Косыгин — царевич, это бред, а байку эту, легенду? Спросить у него? И вдруг подумал, что спрашивать это у товарища Владимира Алексеевича Каблукова совершенно неуместно. Значит, все это — бред! Но какова сила веры!
Егерь совсем развеселился, будто прибыл, наконец, к желанному берегу. Выпил свой стакан на радостях, отгрыз перьев лука, взял шматок сала, откусил, отломил от ломтя хлеб, жевал крупно, борода при этом топорщилась. как дышала. Иванов решил — конец рассказу, но егерь покачал головою, жуя: погоди. Проглотил, сказал:
— Ну, Васятка Косых помер с перепою: тяжело было ему такую тайну в себе таскать. Одно перед смертью сказал: тебе, сынок, аккурат, двадцатый годок, а тут, на счастье, Ленин помер, всех в партию пишут. Пишись и ты. Он и записался! Вот как было дело…
Иванов выпил водки, стал побыстрее закусывать. Достоверность ошеломила его.
Кривошеев тоже выпил. Сказал, кидая левой рукою крошки в рот:
— Ефимыч… А я сверялся… Год совпадает, одно не получается: Косыгин в феврале, а царевич в июле…
— Где ты сверялся?! — натруженно прорычал егерь. — Где ты сверялся, умный человек! Нет Бога — нет правды! Что ж они книги не переделают?
— Ефимыч, в старой книге про царевича…
— В старой! А в новой? Про Косыгина-то в старых книгах нет, а в новых они что хотят пишут! Вот писатель сидит. Спроси — скажет! Ты лучше соображай — отчего он справедливее их всех, умнее и дельнее? (Опять сощурился.) От того, что — законный русский царевич!
— Ты не обижайся, Ефимыч, — попросил Кривошеев.
— Обижаться не приходится… Одно скажу (Иванову) — запиши как сказано,
