Эрнст Сафонов - Избранное

Мужчина в реглане неспешно преодолел три ступеньки, ведущие на возвышение со столом, пошептался с Агапкиным, и тот объявил, что «слово для открытия» имеет секретарь партийной организации Иван Иванович Симаков.

Голос у рослого Ивана Ивановича оказался тонким, сыроватым (таким, наверно, хорошо петь жалостливые песни), но говорил он просто, легкими, не засоренными ничем словами — слушали внимательно. Дмитрий всматривался в его широкое рябоватое лицо, ничего особенного в нем не находил — так себе, заурядное, без четко выраженной характерности; однако непонятно что, не подмечаемое сейчас Дмитрием, заставляло все же сразу поверить: Симаков неглуп, человек с достоинством, на мелкое и суетливое не способен. Дмитрий попытался представить его рядом с Клавдией — не получилось. Клавдия оставалась сама по себе, такой, как видел ее с малышом у вагона; в Клавдии было что-то болезненно-жесткое, угловатое, в р е м е н н о е, а это никак не прикладывалось к Симакову.

Раскинув руки — добро пожаловать! — Симаков, называя но имени-отчеству, пригласил стариков, определенных к чествованию, занять места рядом с ним и Агапкиным. Таких оказалось четверо; они поднялись к столу, подвигали стульями, уселись, смущенно покашливая и распрямляя плечи. Дмитрий видел лишь одного из них, узнавая дивно сохранившиеся, не потерявшие голубизны глаза, — Тимохина видел. Был, конечно, Тимохин не тем, что полтора десятка лет назад, — усох он, сморщился бурым лицом; на этом лице при электросвете проявлялись землистые, с ощутимой прозеленью тени, как бы не от мира сего, предвестницы обреченной старости, — но глаза тимохинские жили, хранили тепло, свой вешний свет, беззащитность, доверчивость, отблеск счастья (то ли всегдашнего, то ли вызванного моментом, что вот сидит он на глазах у народа, праздник для него)… «Здравствуй», — мысленно сказал Дмитрий, и было такое состояние, как будто бы достиг наконец, чего хотел.

Агапкин, вытягиваясь, что-то шептал Симакову, оба они взглядывали в глубину зала, отыскивали кого-то нужного им; и Агапкин, понимающе хлопнув полежавшим на красном сукне пальцам Симакова, поднялся, сказал скороговористо:

— Дорогие товарищи, у нас в колхозе гость — современный московский писатель товарищ Рогожин Дмитрий Сергеич. Попросим его занять место за столом президиума!

На скамьях жидко поаплодировали; оглядывались с любопытством, искали: где он, писатель? Дмитрий готов был провалиться, но куда денешься: пригнувшись и под взглядами, как под пыткой, засеменил по проходу к сцене. За столом пришлось сесть между Симаковым и Тимохиным. Симаков сунул ему разлапую ладонь, показал в улыбке синеватые искусственные зубы; и Тимохин где-то под скатертью тоже пихнул ему свою руку, твердую, колючую, словно древесный корень.

Чествование началось и шло по заранее составленной программе, над которой, решил Дмитрий, немало поработала Зоя. Она и говорила следующей — после Симакова и Агапкина.

— Труд, — говорила Зоя, — продлевает нашу молодость. Он дает нам ту внутреннюю неотразимую красоту, которая дороже всякой внешней…

Зоя полуобернулась к старикам, как бы полюбовалась каждым из них в отдельности, продолжила с убежденностью:

— Да-да, не праздная жизнь, а жизнь в труде делает нас осмысленными, целеустремленными, нужными обществу. Посмотрите на наших заслуженных товарищей, на нашу старую колхозную гвардию! Годы, конечно, не сбросишь, но сколько бодрости в каждом из них, сколько негаснущей энергии, оптимизма, уверенности!..

Старики — видел и слышал Дмитрий — вздыхали, ерзали на своих стульях, свет в зале, наверно, казался им излишне ярким, а слова про них верными, может, однако, очень громкими. Тимохин влажно посапывал носом, как-то обмяк, без нужды тер ладонью бритый подбородок. Зоя темпераментно нахваливала его за бескорыстие и производственную инициативу. Она приводила убедительные примеры тимохинской полезности в коллективе «Зари»: давно он достиг пенсионного возраста, а без колхозной работы дня не живет — топит кормокухню, перебрал полы в коровнике, утеплил тамбур, и даже книжные полки в библиотеке его, Тимохина, изделие! И вообще у кого нужда какая — к кому идут? К Тимохину!..

— Золотые, честно, у нас старики, — довольно шепнул Симаков; от его чисто выбритых щек дошел до Дмитрия легкий приятный запах нерезкого одеколона.

После Зои к столу выскочила смелая девчушка лет двенадцати — бойко, выразительно прочитала по раскрытой папке приветственный адрес от пионеров и школьников. Тимохин согнутым пальцем вытирал глаза, а девочка, став такой же красной, как ее галстук, обежала вокруг стульев, звучно поцеловала Тимохина в лоб. И тут же, будто это послужило сигналом, за тяжелым занавесом что-то щелкнуло — в зал полилась торжественная, подходящая случаю музыка. Из-за кулис на вытянутых ручонках еще одна девочка, совсем маленькая, из первоклассниц, вынесла алую ленту, которую принял Агапкин. Он подошел к робко приподнявшемуся Тимохину и, вытягиваясь на цыпочках, повязал ему ленту через плечо, — с надписи на ленте «Почетный колхозник» сыпалась серебристая пыльца. Агапкин сказал, обернувшись к присутствующим, что есть решение правления колхоза о памятных премиях ветеранам; тут же вручил Тимохину электробритву «Харьков» и настенные часы в деревянном полированном корпусе.

Теперь у Тимохина под мышкой были массивные часы, в руке коробка с бритвой, а грудь его опоясывала широкая почетная лента, — топтался Тимохин на сцене, не знал, как ему быть, а из зала неслись к нему подбадривающие веселые слова… Тимохин низко поклонился людям, чуть не уронив при этом полученные подарки, и сказал сдавленно:

— Спасибо… не за што меня, да… я што ж, как все… благодарствую!

Сел Тимохин, и, как только отзвучали аплодисменты, настала очередь другого старика. Разница была лишь в том, что после председателя и партийного секретаря вместо Зои говорила учительница школы, и другая девочка зачитывала приветствие; кроме ленты, получил старик настольную лампу-«грибок» и охотничий патронташ, заполненный гильзами.

Старик, разгладив усы, складно поблагодарил руководителей и народ за оказанную честь, заверил, что не пожалеет сил в дальнейшем…

— Безотказные, точно! — опять шепнул Симаков Дмитрию.

Когда же и третий и четвертый пенсионеры были удостоены полагающихся почестей, Агапкин и Симаков попросили выступить Дмитрия. Он посчитал неудобным отказаться, коротко и крепким голосом сказал о том, что и в век космических полетов нет первороднее, священнее труда, чем земледельческий, пожелал старикам долголетия и радостей. Выступление пришлось к месту — зал его принял: похлопали в ладоши… А Зоя объявила, что после десятиминутного перерыва будет дан концерт художественной самодеятельности.

Однако Дмитрию не удалось посидеть на концерте — Зоя тут же нашла его на клубном крыльце среди курильщиков, увлекла за собой в служебную комнатку, где находились в полном сборе все, кто до этого возвышался за столом на сцене, — старики с подарками, Агапкин, Симаков… Агапкин скомандовал: «Пошли!» — и они через служебный выход выбрались на улицу, в синеву звездной ночи. Во Вселенной — чудилось отсюда — были всеобщий мир и покой, люди в эти часы только и могли петь или слушать песни (на том же концерте или еще где-нибудь), любить друг друга или вот так, не обремененные бедами, идти куда-то, по цепкому бодрящему морозу, угадывая приближение желанного тепла и уюта…

И на самом деле пришли в тепло: в опрятную избу с розовыми обоями и домоткаными половичками, где приветливая хозяйка, раздев их, провела в горницу, к столу, богато заставленному едой. Причем Симаков, сняв реглан, удивил Дмитрия военным темно-синим кителем с погонами подполковника морской авиации.

— Прошу садиться по усмотрению, — тоном хозяина объявил Агапкин, принялся, не мешкая, разливать по стаканам. — Поднимем тост за наших юбиляров…

От ледяной водки у Дмитрия заломили зубы; дразнил стол солеными грибками, холодцом, курятиной, картошкой в сметане; пегая кошка невесомо прыгнула Дмитрию на колени — терлась головой, мурлыкала… «Помнит, вероятно, Тимохин меня, узнал…» И покосился на него (сидели опять же рядом, локоть к локтю). Тимохин обгладывал косточку, причмокивал — весь в этом увлекательном занятии. И остальные закусывали — в удовольствие, сосредоточенно, как и водится после первой чарки, когда к тому ж за плечами проделанная успешно работа.

Выпили еще по одной, затем по третьей; Тимохин, чокаясь с Агапкиным, Симаковым и Дмитрием, поблагодарил, что «не побрезговали» стариками, — Агапкин отмахнулся: «Зачем про это!..» Но еще один из пенсионеров, кривоглазый, с изрубцованным шрамами лбом, горячо поддержал Тимохина, с упорством захмелевшего человека повторял:

— Нет, ты уважь нас, а мы тогда… не спрашивай лучше!