Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Впрочем, когда ее любовник попытался подтрунить над Макаровым, она оттолкнула его, оделась, вышла, и они не виделись несколько недель.

Макаров делал вид, что ничего не происходит. Даже не делал вида, а у него само собою так получалось, будто ничего не происходит.

Лаура ничего не могла с собою поделать. Собственно, даже и не хотела. Может быть, это была страсть, которая вспыхнула неуместно, после многих лет, как бы восполняя предназначенное, но так и не совершенное.

Лаура молилась.

Макаров знал, о чем она молится, и поэтому сама молитва сделалась ее тайной.

Она решила ехать в Ростов, но прежде хотела отправиться в Загорск, в Лавру, вымолить у мощей святого Сергия исцеление безвинному малышу.

Но вдруг, с какого-то отчаянья, она, как в наваждении, собираясь на свидание, взяла с собою мальчика. Она не знала — зачем. Показать его «дяде» или показать «дядю» ему?

Она должна была приехать поездом в Лесной городок. Почему она поехала с Николкой, Лаура не думала.

Она вела мальчика за руку по обочине узкой загородной дороги. Обочина, высокая, как насыпь, поросла желтыми лютиками. Николка старался, не отпуская руку, сорвать цветок, Лаура приостанавливалась, чтобы не мешать ему. Он слышал хорошо, в этом Лаура уже убедилась.

В конце концов, слух у него нормальный. Значит, он сможет учиться. Лаура старалась гнать от себя мысли об ужасных звуках, которые ей приходилось слышать от немых. Она молилась Богу, не спрашивая у Него — за что. И не потому, что ей казалось — она знает за что, а потому, что у Бога не спрашивают отчета и с Ним не торгуются. Она поедет в Ростов. Конечно, это — дикость. «Чудодей, наверное, безграмотная скотина, тупая сила, какой-нибудь вахлак, скобарь. Но она сможет не упрекать себя потом. Как не упрекать? Неужели она позволит резать мальчика?!

Но сейчас она идет к тому, из-за кого ее несчастье. Нет, несчастье ее не из-за него. Из-за нее! Ведь она могла бы и не идти. Ведь она могла бы быть верной женой. Нет, нет! Вина только на ней! Она никого не винит! Томление разлилось в ней, как из опрокинутого ковша. Нет! Николка будет им мешать. „Он“, разумеется, будет недоволен. „Он“ фальшиво, глупо якобы обрадуется и суетливо подумает, куда бы спровадить Николку на эти поспешные полчаса. И она тоже об этом подумает! Так зачем она привезла мальчика?

— Трансформаторная будка, — сказал Николка.

— Как?! — зашаталась Лаура.

— Трансформаторная будка! — чисто выговорил все звуки мальчик.

Лаура в изнеможении (будто долго били палками по ногам) опустилась на высокий бруствер кювета, поросший желтыми лютиками. Она не испытывала ни радости, ни горя. Слезы текли из широко раскрытых глаз, подбородок отвис, она боялась вздохнуть: ей казалось, она умрет, если вздохнет глубоко. Впрочем, радость шевельнулась в горле — радость от того, что над опустевшей головою тянулись провода, а за спиною торчала облупленная, давно не крашенная трансформаторная будка.

Лаура сидела долго.

Наконец, поднялась, поправила на мальчике куртку, взяла его за руку и твердо пошла назад, к станции.

70

Макаров тоскливо смотрел в окно, в летнее утро. Он знал, куда поехала жена, знал, что — за город, знал даже куда, но не хотел и про себя называть место.

Лаура исчезала на свидания, как сверхурочную работу, и встречи ее унижали Макарова еще и тем, что были быстрыми, как прием лекарства. Несколько раз, стараясь казаться ничего не знающим, он говорил ей, что она может не торопиться домой. Но ее это бесило.

Он знал расписание Лауриных уходов и готовился к ним, как умел — то есть загромождал стол книгами, чтобы — писать, размышлять о чьей-то чужой, давно ушедшей жизни, которая уже не может быть измененной.

Лаура возилась дома, готовила обед, следила за всем домашним, ничего не запускала и — ни в коем случае — не позволяла Макарову помогать ей. Даже мальчика брала сама из детского сада.

Стараясь не думать ни о Лауре, ни о сыне, Макаров писал:

„Сразу же после падения ошеломительного Наполеона Шопенгауэр возвестил единственную реальность бытия — исконную силу.

Наполеона оплакивали в стихах и в прозе, его увековечивали ваятели и граверы. Все — и те, кто проклинали его, и те, кто возвеличивали, и те, кто высокомерно глумились над ним, и те, кто снисходительно разъясняли его суть, были поражены на целое столетие небольшим человечком с локоном на лбу и брюшком под камзолом.

Плач по Наполеону сотрясал неутешную Европу. Она рыдала, отвергнув причину, но причина была единой — жажда разумного насилия.

Год за годом, десятилетие за десятилетием, оснащенное Гегелем, взбодренное Гете европейское сознание искало не истину, но — победу. Сверхчеловек, закатившийся в начале века, растоптанный старым миром, который он озарил как вспышка молнии, ждал отмщения. Сверхчеловек маячил перед взором девятнадцатого столетия.

Кто он был? Прудоновский анархист? Геббелевский Олоферн или библейская Юдифь с чертами суфражистки?“

Макаров отложил ручку, сдавил голову руками. Он подумал о теше (Юдифь!) и стал гнать от себя то, что особенно терзало сегодня: зачем Лаура повезла мальчика? Может быть, знакомить с новым папой? Макарова угнетало еще и то, что Лаура упрямо молчала о том, что с нею происходит. Это никак-не соответствовало ее характеру.

Он перечел написанное и удивился, что только сегодня записал о сверхчеловеке. Лаура поехала к сверхчеловеку. Смешно, забавно, горько. Как интересно размышлять о сверхчеловеке и как неприятно воображать его вживе.

Макаров взял перо. Итак, сверхчеловек.

„Кто он был? Европа торопилась рассмотреть его черты, ибо пора объяснения мира кончилась и наступало победное время — переделывать мир. Кто же не поступится ничем для победы?

Мир был нагляден, как таблица умножения. Маркс синтезировал Гегеля с Мальтусом, Энгельс предъявил Европе препарат ее политической экономии. Желанный, беспощадный, торжествующий материализм уже бродил призраком, оставляя тяжелые сверхчеловеческие следы.

Кто же он был, этот сверхчеловек? Вагнеровский Зигфрид? Нибелунг? Тристан? Пролетарий?“

А и в самом деле — как же его зовут? Кто он, чем занимается? Нет, не тот сверхчеловек, о котором он пишет, а другой — к которому Лаура повезла малыша. Ну и пусть повезла, в конце концов! Она же ничего не говорит, и это на нее не похоже. Нет, нет, этот сегодняшний — не в счет. Надо о том, который был рожден безнаказанным воображением прошлого века.

Макаров писал быстро, догоняя руку:

„Сверхчеловек стряхнул с себя вычурные одежды социальной этики. Только польза, только способность этого мира подчиняться была его