Эрнст Сафонов - Избранное

— Стимул, — сказал Дмитрий, — Никуда не денешься.

— Твое дело, — вроде бы обиделся дежурный. — Только, думаю, мокрый дождя не боится…

— Кто будет спорить, — ответил Дмитрий; увидел, что женщина вывела сына из уборной, потуже затянула шаль на нем; и рассеянно всматриваясь в ее лицо, он вдруг почувствовал, как холодеет, сжимается его сердце, а тело заполняется горячим теплом, — шла к платформе  о н а, Кланя… Вернее, шла женщина, которая  в ы р о с л а  из той длинноногой хорошей девочки, которую он знал когда-то как Кланю и о которой он думал ночью и сегодня утром, минутами раньше.

— Хочешь верь, хочешь нет, — пробормотал Дмитрий; не ощутил он радости или чего-то похожего на нее — лишь пугливое удивление, маленький страх: неожиданно-то как — и не разойтись.

А бухгалтерша тянула за руку капризного мальчишку с бледным и злым личиком, тот норовил сбиться с протоптанного следа — ему в глубокий снег хотелось, и мать досадливо дергала его к себе. Дмитрий узнавал те прежние глаза — глубокие, большие, заполненные темным; но лицо у нее стало суше, резче чертами, и состаренным не по возрасту показалось оно ему — с какой-то болезненной желтизной на щеках, с узелками морщин, с прядкой поревевших волос из-под легчайшего пухового платка. Она была неплохо одета — и этот платок, и пальто «букле» с норковым воротником, и городские кожаные перчатки — действительно неплохо было, если бы только не оставляло ощущение, что все как бы с чужого плеча, сама хозяйка равнодушна к своему одеянию, не привыкла и не хочет привыкать к нему…

— Витька, — сказала она расшалившемуся мальчику, — совесть имей!

В морозном воздухе ее голос — несильный, с хрипотцой — прозвучал очень ясно и звонко.

Дмитрий подумал, что не нужно ему смотреть вот так, в упор, лучше отвернуться; пусть подойдет совсем близко — тогда он что-нибудь скажет, что-нибудь… А сам смотрел, и плыло в сторону, в другую ее нездоровое лицо, будто смещалось; не живые ее глаза он видел, а слепые пятна, неспособные откликнуться на его тревожный ждущий взгляд, — он, нездешний человек в коротком пальто, меховой шапке, теплых ботинках на «молнии», с толстым портфелем в руках, не интересовал  э т у  женщину, не было в ней любопытства к нему… Вздрогнул, когда ее глаза все же на какой-то миг скользнули по нему, задержались на нем, — на один миг всего, и он внутренне подался вперед, навстречу ей, однако она отвернулась безучастно, скучающе; и опять на морозе туго прозвенел ее голос:

— Витька, господи, обормот!

«Витька, господи, обормот», — повторил про себя Дмитрий; он уже на мальчика смотрел, на его сердитое личико, малокровное, не подрумяненное стужей — с водянистой синевой у губ и под глазами. Были они близко от Дмитрия — различал на ее пальто приставшие клочки овчинной шерсти с тулупа; по-прежнему она не видела или не считала нужным видеть его; только мальчишка вдруг, таясь от матери, показал ему кукиш — и Дмитрий, словно обжигаясь морозом, сдавленно сказал:

— Витька, не хулигань!

Тут она с недоумением взглянула на него, и это секундное недоумение перешло чуть ли не в ужас: остановилась, руку тыльной стороной ладони к подбородку поднесла, будто защищаясь; и горячими были теперь ее глаза, с жестковатой, не отпускающей от себя силой в них…

— Клавдия, — произнес за спиной Дмитрия дежурный, — гудит твой ташкентский!

— Слышу, Бахметьев, — не произнесла она, а быстро выдохнула из себя слова; и добавила спокойнее: — Гудит, Бахметьев.

— Здравствуй, Клавдия, — шагнул вплотную к ней Дмитрий, руку протянул.

— Здравствуйте, — медленно сказала она и стала торопливо сдергивать перчатку, но та не поддавалась; Дмитрий поймал ее пальцы и пожал их.

— Знакомые никак, — лениво заметил дежурный. — Приезжают, уезжают, а тут сидишь сиднем…

— Знакомые, — натянуто улыбаясь, сказала Клавдия; пунцовые пятна тронули ее щеки; он подумал: «Неужели так можно измениться, а я?!»

Быстрый поезд с заснеженными вагонами, рождая вокруг себя поземку, выкатывался из-за поворота — тяжелый перестук катился по белой округе.

— Твой? — кивнул Дмитрий на малыша.

— Чей же еще, — ответила, и он опустил свои глаза — сурово-внимательным, очень прямым был ее взгляд: искала что-то в нем, Дмитрии, или спрашивала о чем-то…

Надо было говорить — сказал, ненавидя себя за жалкую улыбку:

— Встретились… вот.

Поезд, обдав их пуржистым ветром, подкатил к платформе; Клавдия, подталкивая упирающегося сына, молча пошла к открывшейся двери вагона — Дмитрий стоял, не зная, что сказать еще и что делать. Нелепо-то как, черт-те что…

— Дядя! — крикнул, обернувшись, мальчик.

— Да! — отозвался Дмитрий, ощутив внезапную радость, что он не оставлен просто так, с обидным, полупрезрительным равнодушием к нему: вот мальчик все же позвал…

Он бросился вперед за ними, к вагону, — Клавдия отдавала проводнику-узбеку билеты; проводник подсадил малыша на ступеньки, тот ловко, по-обезьяньи вскарабкался на площадку тамбура…

— Клавдия, — сказал Дмитрий; исправился, но с трудом далось ему то давнее имя: — Кланя!..

— Устали, поди, ездить? — спросила она как-то через плечо, готовая подняться в вагон (лишь после, спустя минуты, дошло до него — звучала в вопросе насмешка).

Ответил же поспешно и глупо:

— Да нет… и не в том же дело… Приехал — это да.

— Вы легкий, — сказала она, — не устанете.

— Садись, залазь! — приказал проводник. — Две минуты стоянка.

Мальчик из тамбура снова крикнул:

— Дядя!

Он выглядывал из-за проводника, заслонившего собой выход, и в глубине тамбура стояла Клавдия с темными отсутствующими глазами.

— Дядя!

Мальчик, ликуя, показал Дмитрию на удивление длинный обслюнявленный язык.

Вагон прошел мимо… за ним другой, третий… Снежная пыль била Дмитрию в зрачки, их щипало; дрожали освобожденные рельсы, отсвечивая солнцем; и Дмитрий, ссутулясь, мелкой рысцой побежал к переезду, куда должен прийти трактор, — побежал, не уверенный, что ему теперь нужно ехать в «Зарю». Он тряс головой, жмурился, постанывал даже — гаденько на душе было.

Трактор полз через снега будто слепой — так, во всяком случае, казалось Дмитрию в кабине, нырял трактор, тыкался тупой мордой в заносы, его качало, швыряло, бросало, как корабль в штормовом море, с борта на борт… Гриша, двигая рычагами, поглядывал в заднее запорошенное оконце: сани заносило, и он боялся, что порвется трос растеряет бочки. Пытался Гриша завязать беседу (приходилось из-за шума двигателя кричать); но Дмитрий был хмур, нахохлен, отвечал односложно и неохотно — замолчал Гриша, насвистывая веселый мотивчик.

«Нет во мне какого-то живого механизма, — думал Дмитрий и не мог отрешиться от только что пережитого — как они встретились у поезда; жгла эта встреча. — Нет такого механизма… Слаженно крутятся все шестеренки, звенит, словно трамвай, моя машина, несется по твердым рельсам: эй, люди, встречайте, это я! Мне улыбаются, я улыбаюсь. Я улыбаюсь — мне улыбаются… Пишу, печатаюсь, вот опять что-то написать должен… Эй, это я!.. Я, который ездит и пишет, который приехал и уедет, который захочет — напишет, захочет — нет… Который с вами и без вас, который со всеми вместе, но сам по себе… А живой механизм — это когда поломка обязательно, когда буксуешь, перевертываешься вверх колесами, техосмотр нужен и капитальный ремонт… А мне она сказала: «Легкий… не устанете…» Может, вправду не устану?..»

Вспомнилась почему-то собственная комнатушка на Аэропортовской улице, заваленная книгами, с иконами на стене, которые насобирал осенью в северных деревнях, — и потянулся мысленно туда, в Москву, представив, как стоит в тесной прихожей у общего квартирного телефона, звонит кому-нибудь: в издательство, например, или Вике, обещая ей хороший вечер, а может, Сашке или Феликсу, договариваясь встретиться в ЦДЛ[28]… Тут же пришло на память, как однажды — давно это было, первый сборник тогда выпустил — он письмом приглашал в гости своего бывшего редактора Акулова, обещая сводить его в Дом литераторов, показать знаменитых на всю страну писателей… Акулов ответил витиевато, какими-то ненатурально-слащавыми фразами, вроде униженно расшаркивался; Дмитрию больно за него стало, больше ему писать не стал. А славный он мужик, несмотря ни на что, Акулов, со слабым доверчивым русским сердцем — из таких веревки вьют. Уехал, по слухам, в Казахстан или Киргизию с новой женой. Уехал, а то бы Дмитрий сейчас навестил его — поговорил бы всласть!

— Послушай, — громко сказал Дмитрий, — ты эту… ну эту, Клавдию, бухгалтершу вашу, хорошо знаешь?

— Отчего ж не знать, — обрадованно отозвался Гриша, — соседи!

Гриша взял у Дмитрия сигаретку, оторвал от нее желтый мундштучок фильтра — курил, щуря простецкие ясные глаза; ладонью смахивал испарину с лица, оставляя на розовых щеках темные отпечатки пальцев — дорога давалась трудно.