Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
— Сделать знакомство с вами для меня честь, Евграф Лукич, — повторил генерал ровным, добрым, распевным голосом.
— И я почитаю за честь, — улыбнулся Коршунов.
— А позвольте вас спросить, — сощурился генерал,— для пустяка, так сказать, сплетни ради… Велик ли заказ вашим заводам?
Коршунов улыбнулся еще шире:
— Что же — капитал желаете вложить?
Генерал отмахнулся ручкой:
— Какой там у меня капитал!
И вдруг сказал печально, отвернувшись к окну:
— С этой армией войну выиграть можно лишь чудом…
— Не верю я в чудеса, — отозвался Коршунов, — да и пора бы… Нет чудес, ваше превосходительство… Взятки есть, казнокрады есть, мистики сверх желания… А чудес — не видать…
— А вы знаете, — живо повернулся генерал, — насчет мистики вы — напрасно! Мистика не последнее дело в арсенале российских средств!
— Сомнительно… Воровство, как бы не таилось, а подсчитать можно… Мистику же как бросить на костяшки?
— Гоббс говорил: в истине столько истины, сколько математики.
— Про Гоббса не слыхал, — простодушно сознался Евграф Лукич, — а сказано дельно… Мистику на костяшки не бросишь… Странно слышать от господ военных такие рассуждения… Чудом… Вы — надежда наша, а если и вы — без веры, как же-с?
— Ах, Евграф Лукич! Вам-то при ваших миллионах о чем беспокоиться?
— Как не беспокоиться, ваше превосходительство? При миллионах надо о новых миллионах думать. Иначе — зачем и миллионы?
Генерал пропустил это мимо, сложил сухонькие ручки замком, положил с локтями на столик.
— А если чуда не будет — беда… Генерал Алексеев — вдумчивый военачальник… Вот, изволите видеть, сколько служит, а — не Наполеон, не Клаузевиц даже… Обидно…
Слова были насмешливы, однако сказаны не только без насмешки, но — с печалью. Коршунов даже пожалел генерала Алексеева, защитил его:
— Для Наполеона Михаил Васильевич уже в годах…
— В годах, — кивнул генерал, — в годах… Армию эту бросить надо, Евграф Лукич, вот в чем дело…
Коршунов узнал в словах этих слышанное от генерала Алексеева. Неужели не тайна? Но тогда, когда сам начальник Верховного штаба высказал эту странную мысль, Евграф Лукич не посмел и останавливаться на ней, не посмел докучать вопросами — почему-де и как… Здесь же, в вагоне, один на один с этим щуплым штабным генералом — профессором военной академии, от которого никак не зависели действия, Коршунов решился:
— Как же бросить, ваше превосходительство?
— Вот так! — разнял пальцы генерал и прихлопнул столик обеими ладошками. Толстое обручальное кольцо брякнулось о дерево. — Вы — штатский, вам, быть может, покажется диким… Военные опасаются об этом между собою. А рассуждают так же… Армия, вскормленная риторикой — верой, царем, отечеством… войны не выиграет… Войны выигрывают новобранцы, не вкусившие словесности. И запасные, позабывшие оную… Да кто решится?
— Ваше превосходительство, — наклонил голову к плечу Коршунов, — не постигаю, прошу прощения…
— Бросить надо армию, — снова прихлопнул пальцем но столику генерал, — к черту, на разгром, на растерзание! А пока ее неприятель станет терзать да углубляться в нехоженую, непролазную нашу территорию, собрать за Уралом, за Волгой (ткнул перстом в зеркало на коридорной двери) новую армию, сытую, сердитую, разгневанную, что из берлоги гонят! И — в бой!
— А с этой как быть? — удивился Коршунов.
— Черт с ней! — вздернул головкой, седым хохолком генерал.
— А вооружать чем? Территорию-то вроде бы отдать надо… А на ней — заводы… За Волгой — заводов нет…
— Вот вы и забеспокоились, Евграф Лукич! Да — поздно! России самим Провидением указано начинать войну с ретирады!
— О чем же вы прежде-то думали, господа генералы? — зло и бесстрашно спросил Евграф Лукич.
— Об орденах, естественно, — хохотнул тремя смешками генерал, — а вы, промышленники то есть, о чем?
— Мы?! — озлился Евграф Лукич и вскрикнул: — Кому взятку половчее сунуть! Откупа-то, чай, при вашей милости находятся? А у вас каждый чих — военная тайна!
Генерал не обиделся, вздохнул:
— Горе, Евграф Лукич, горе… Отечество в опасности…
— Да слыхали уж! — махнул ручкой Коршунов. Отечество! Вся промышленность в Малороссии да на Урале — спасибо государю Петру Великому! Как не быть в опасности? Вероломный тевтон! Какое уж тут вероломство? Ленивый не возьмет!
Генерал сощурился ехидно:
— А у вас в малороссийских портах — скупки? Элеваторы? На Цареград целитесь?
— Да Бог с ним, с Цареградом, ваше превосходительство! — чистосердечно сказал Евграф Лукич. — Купец всюду проберется — было бы выгодно!.. Так ведь нет выгоды! Нету! Все — вразброд! Как же стоять отечеству — если все вразброд?
— Зачем же — непременно вразброд? — подстрекнул генерал.
Коршунов вздохнул, сказал негромко:
— Мы — сословие гласное… Нам сговариваться надо. Да — нельзя! Воспрещается! Над нами — мистики да взяточники, над нами проныры да казнокрады… Гнать все на восток, если не успели загодя построить в Сибири что нужно! А армию — на растерзание! Легко сказать! Это же какая свирепость в голову взбрела… И кому? Своим же русским людям! Отцам народным! Неужто и Михаил Васильевич так?
Генерал не ответил, глядел в окно, усмехаясь тайно.
Коршунов осторожно рассматривал его — будто и не жесток и не глуп, а вот поди ж ты — какая свирепость. Генерал заметил, усмехнулся, снова сложил ручки — пальцы в пальцы.
— Не тревожьтесь, Евграф Лукич… Нет у нас Наполеона решиться на такую кровь… Мы ведь губим миллионы сирых мужичков жалеючи, панихиды справляя, одежды раздирая от притворного горя… Милюков придумал: русский народ — народоправец! Эк его… Самопродавец он, сам собою платит, а барыша — шиш! Вот так-то, Евграф Лукич…
— Как же — не жалеючи? — изумился Евграф Лукич.
— Надо не жалеючи! — пристукнул ладошкой генерал. — Необходимо! Все равно — кровь, так — уж без суесловия, без обману! После ужо-о (махнул вдаль) отслужим! Отдать единожды пол-России за Россию! Враз! А иного воскрешения у нас не будет! Надо — не жалеючи! Надо не благословлять на смерть, а подстрекать!.. Вот кто решится на это — тот у нас и будет Наполеоном, тому Россия и воспоет славу! Уменьем не можем — стало быть числом! И — без пощады… Тут вам и истина, и математика, и — мистика…
Седей хохолок над лобастым бритым личиком генерала дрогнул как бы сам собою, как живой.
71
Лейтенант-колонель Пьо, узкоплечий, небольшой, никак не начальственного образа, сидел в кресле перед генералом Банковым вольно, просто, как в гостях. Неказистая (без эполет, с одними нашивками и частыми пуговицами в один
