Илья Гордон - Вначале их было двое (сборник)

Меер подолгу, часто допоздна, оставался на поле, а иногда и Эстер возвращалась вместе с ним в поселок в густых вечерних сумерках.

После гибели мужа Эстер почувствовала, что навеки суждена ей горькая вдовья доля, что единственной горестной отрадой ее жизни остаются воспоминания о навеки ушедшем счастье. Но с той поры когда в колхозе поселился Меер, Эстер снова почувствовала желание глядеться в зеркало, прихорашиваться, наряжаться. Броха сразу это заметила, и как ей ни хотелось поддерживать со снохой прежние добрые отношения, ей это не удавалось. Нет-нет да прорвется горький упрек или резкая нотка в сделанном по какому-нибудь поводу замечании. Особенно выводили из себя старую Броху частые задержки в поле и поздние возвращения домой ее молодой снохи. Размолвки становились все чаще, тем более что и Эстер не оставалась в долгу и подчас отвечала резкостью на упреки свекрови.

— Вениамин никогда не требовал от меня отчета, куда я хожу, где бываю, — однажды вспылила она, — а вы хотите, чтобы я докладывала вам о каждом своем шаге.

— Зачем докладывать? Я и так все вижу, — ворчливо пробормотала в ответ Броха.

— Что вы видите? — окончательно рассердилась Эстер. — Разве я что-либо скрываю от вас? Вас, быть может, злит, что я надела новое платье? Но вы ведь помните, что Вениамин всегда был рад видеть меня хорошо одетой, в новом наряде. Так знайте же — ради одного этого я буду одеваться как можно лучше. А вы чего хотите? Чтобы я стала похожа на оборванку? Чтобы я в лохмотья обрядилась? Это вам будет приятно?

— Кому-кому, а уж мне ты глаз не запорошишь! Я-то прекрасно знаю, ради кого ты наряжаешься! И кого ты вздумала вокруг пальца обвести? Кого ты хочешь убедить, что это ради мужниной памяти ты пошла шататься с…

— С кем я шататься пошла? Договаривайте — с кем? — возмутилась Эстер. — По-вашему, я в могилу должна лечь вслед за Вениамином? Так что же — вам от этого легче станет, что ли?

В душе Эстер боролись противоречивые чувства — она готова была бежать от упреков Брохи куда глаза глядят и в то же время жалела старуху, понимая, что свекровь сама страдает, упрекая свою невестку, что делает она это против собственной воли, не в силах совладать с собою. И Эстер порой готова была, несмотря ни на что, прощать и утешать ту, которая так часто изводила ее попреками.

Эстер решила на этот раз провести поминальный вечер вдвоем с сыном. Вернувшись с колхозного двора, где провела вместе с бригадиром хлопотливый день, она перекусила и принялась за уборку. Вдове хотелось расставить и разложить на виду все, что напоминало бы о Вениамине. Она вынула из гардероба серый в полоску костюм, который муж надевал по праздникам, вынула его новые, купленные незадолго до войны ботинки и клетчатую его рубашку. Она разложила на столе все полученные ею с фронта, сложенные треугольниками мужнины письма.

Покончив с этим, Эстер переоделась в коричневую юбку и зеленую гарусную кофточку — в этом наряде она особенно нравилась Вениамину. Эстер так тщательно навела в комнате порядок, так чисто все прибрала, точно ждала, что вот-вот откроется дверь и войдет ее муж, ненадолго куда-то отлучившийся.

Она еще раз придирчиво оглядела комнату — как будто все в порядке. И тут ей бросились в глаза заглядывавшие из палисадника в окно деревья. Она вспомнила, как сажала их вместе с Вениамином вскоре после свадьбы. Тогда это были жалкие тонкие прутики, а сейчас радуют взор высокие, стройные, глубоко пустившие в землю корни деревья. Широко протянули они крепкие, покрытые снегом ветви. И весною, как и сейчас, будут стоять они в белом убранстве, но уже не в холодном наряде из пушистого снега, а в белых и кое-где чуть лиловатых подвенечных платьях, сплошь сотканных из звездочек-цветков.

«Который им годочек миновал? — как о детях, спросила себя Эстер. — Они чуть постарше моего Семы. Выстояли, значит, они в годы войны, отразили ее натиск, пережили все невзгоды, перенесли морозы и вьюги зимы, и коварные весенние заморозки, и вот знай себе цветут и цветут что ни год. А я…»

Эстер застыла у окна в раздумье. И в эту минуту ворвался в комнату ее сынок.

— Мама, тебя зовут — из папиного полка гости к бабушке приехали, — одним духом выпалил мальчик.

— Гости? Из папиного полка? — переспросила Эстер. — Почему же они к нам не зашли?

— Не знаю. Они просили и дядю Меера позвать.

— Меня и дядю Меера? Ладно, я зайду. Только вот где сейчас дядя Меер? Ну, да ничего — он, верно, заглянет сейчас. Подождем.

Эстер не торопилась. Ей хотелось побыть вдвоем с сыном. Последнее время она мало его видела — всё дела да дела. Да и вечер-то какой — поминальный! Потолковать бы с мальчиком об отце, напомнить ему о нем.

— Ты не проголодался? — спросила она ласково.

— Нет, мама, я поел уже, не хочется, — нетерпеливо ответил Семка. — Идем.

— Да ты погоди. Ведь не собираются же гости сразу уехать.

Семка хотел было вернуться к бабушке и сообщить, что мама скоро придет, но раздумал. Ему вдруг пришли на ум слова бабушки о том, что мама собирается сделать его пасынком, и он решил спросить у матери, что это означает.

«Раз бабушка недовольна, — думал он, — значит, это что-то плохое, но ведь плохого мама не может мне пожелать».

И вот, оставшись с мамой вдвоем, Семка решил обо всем ее выспросить, только не знал, с чего начать. Эстер, заметив, что мальчик чем-то встревожен, подошла к нему, обняла и прижала к себе. Согретый материнской лаской, Семка набрался храбрости и быстро, скороговоркой спросил:

— Почему ты хочешь сделать меня пасынком, мама?

— Что ты, мальчик мой! Кто это тебе сказал? — всполошилась Эстер.

— Знаю я, знаю — ты приведешь к нам второго папу.

— Что ты такое болтаешь? — принужденно рассмеялась Эстер и снова спросила: — Кто же все-таки сказал тебе об этом?

— Я и сам знаю. Вот придет другой папа — и я сразу же стану пасынком.

— Если он будет добрым — не станешь.

— А если злым?

— Злым он не будет.

В эту минуту в комнату вошел Меер, вошел так тихо, что мать с сыном не сразу его заметили. Семка, смутившись, отошел от матери в угол. Меер, добродушно улыбаясь, подошел к нему, положил ему на голову руку и как бы невзначай похвалил:

— Ну и парень же ты, Семка… Настоящий парень!

Эстер почувствовала, что Меер хочет успокоить мальчика. Его ласково обращенный к ребенку взгляд говорил, что Меер его любит, привязан к нему и всем сердцем хотел бы заменить ему отца.

«Он, стало быть, слышал, о чем мы тут с Семкой говорили», — подумала смущенная Эстер.

А Меер привлек мальчика к себе и, крепко обняв его, сказал:

— Люблю таких, как ты, ребят, Семка. Ты молодец!

Семка нежно прильнул к Мееру. Ему хотелось ответить дяде Мееру такими же словами любви и привязанности, но тут он вспомнил о важном поручении, которое ему было дано бабушкой и ее гостями. И он заговорил, поглядывая то на маму, то на дядю Меера:

— Из папиного полка к бабушке гости приехали. Они просили меня позвать вас.

— Из полка? — переспросил Меер. — Кого же они зовут? Только маму или меня тоже?

— И тебя. Семка прибежал звать нас обоих, — отозвалась Эстер. — Давай зайдем.

— Ну, что же, давай, — согласился Меер, и все трое пошли в комнату бабушки Брохи.

Когда Эстер с Меером вошли, гости поднялись им навстречу и дружески с ними поздоровались, и только Броха в каком-то оцепенении осталась неподвижно сидеть опустив голову. Она как будто и не заметила пришедших.

— Жена Шейнгарта? — спросил офицер у Эстер.

— Да, это я.

— А вы — бригадир? — обратился он к Мееру.

— Так точно, — по-военному ответил Меер.

— Так вот, товарищи, прежде всего присядем, — начал офицер, как бы собираясь приступить к обстоятельной беседе. — Мы хотим ознакомиться с вашим колхозом. В полку хотят знать, как у вас идет работа. Ясно, товарищи?

При этих словах офицер быстро вскинул глаза на Эстер и Меера, как бы желая убедиться, так ли они его поняли, и продолжал:

— Расскажите, как работает бригада, которой руководил Вениамин Шейнгарт. Мы хотим написать об этом ь нашей газете.

Эстер и Меер переглянулись, как бы без слов совещаясь, кому начать рассказывать.

Вмешался солдат и, чтобы подсказать пришедшим, что, собственно, интересует однополчан, пояснил мысль офицера:

— Ведь бригада Шейнгарта здесь славилась. Бригадир, говорят, был награжден грамотами, о его успехах в работе даже в газетах писали, не так ли? Да, вот еще: мы узнали, что он приспособил какую-то сеялку для узкорядного сева и, таким образом, добился богатых урожаев. Вот об этом вы нам и расскажите поподробнее.

Эстер неуверенно, робко стала говорить о том, как Вениамин за два года до войны прочел в газете о ефремовских звеньях, собравших на Алтае не виданные доселе урожаи.