Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
— Кроме, конечно, своих ошибок, — поправился я, — они у меня есть, и молчать о них не буду…
Я перевел дух и с прежней горячностью принялся за Кретова.
— Вы, Потап Данилович, уверовали в ошибочные юридические догмы и не видите, как они рушатся под напором свежих новых знаний. Ваша принципиальность, ваши догмы очерствели и мешают в работе! — отрезал я, но кашель не беспокоил Панаса Юхимовича, значит, можно продолжать. — Поэтому вас буквально перехитрил Лозун; поэтому вы не делаете различия между настоящими расхитителями и теми, кто случайно споткнулся в жизни, потеряли чувство меры в наказаниях; потому и невиновного Рыбина вы обвиняли, а с настоящим преступником Колупаевым почему-то возитесь до сих пор!
— Не я вожусь, — хрипло сказал Кретов, — а старший следователь из области…
— Кто в городе прокурор? Вы или старший следователь? — бросил реплику один из членов бюро. Кретов, багровея, засопел и ничего не ответил.
— Вы не перестаете напоминать о Ксюшкине, — продолжал я, обращаясь к прокурору, — а вот о хищнике Семиклетове, которого вы прозевали, — молчок… И если бы не Андрей Ляшенко…
— В свое время я ставил вопрос о привлечении Семиклетова к уголовной ответственности за нарушение правил торговли, — торопливо перебил меня Кретов и посмотрел на первого секретаря.
— Чтобы потом его оштрафовать? — приподнимая голову, строго спросил Ткачев. — За это Семиклетов сказал бы вам спасибо…
Кретов опять не нашелся, что ответить, и угрюмо замолчал.
— А теперь, товарищи, о себе…
И сразу наступило оживление, блокноты и руки задвигались, ломая полированную дорожку; кругом заговорили. Ткачев достал папиросу и, довольно ухмыляясь, закурил. Только Кретов угрюмо хмурился и нервно тер свой красный мясистый нос.
Дальше стало легче, хотя и говорил я о самом трудном, о том, как случилась размолвка Полины со мной… Кретов докладывал об этом иначе: будто у меня есть любовница Нина Юзвук с шахты «Красная Звезда», ради которой я среди ночи выгнал из дому жену…
Я чувствовал, что верят не Кретову, а мне, но все же сказал:
— Наконец, можно вызвать Полину, спросить ее.
— Не вызывать ее надо, а поехать к ней и помириться, — предложила единственная женщина в составе бюро, работница Центрально-обогатительной фабрики. — Дело-то идет о семейном счастье…
…Что может быть лучше семейного счастья? Но оно не всем дано, далеко не всем… Мать, что просит взыскать алименты, наверное, о нем и не помышляет. А ей пятьдесят восемь лет, и рядом — никого. Муж умер, других детей, кроме сына, нет. Она работала по людям, нянчила чужих сыновей и дочерей и была по-своему счастлива, а сейчас и этого не может — сердце больное. В семью бы ее, добрую и отзывчивую, чтобы нашла она там свое счастье. Но где такая семья? А если примирить ее с сыном? И взял бы он ее в свою семью, и зажили бы они душа в душу… Но как примирить, если сын видит в ней чуть ли не врага. В своих письмах ко мне он с настойчивостью твердит: «бросила, бросила…» Откуда такая убежденность? Может быть, права мать, когда говорит, что она попросила незнакомых людей на время приютить сына, потому что он был болен и слаб и не мот идти дальше, а нести его на руках у нее не было сил. Остаться же у врага она, жена командира-танкиста, тоже не могла. А когда вернулась обратно в тот городок на Днепре, то ни тех людей, ни сына не нашла.
И самым непонятным во всем деле оставалось то, как сын очутился совершенно у других людей, а не у тех, кому его оставила мать… Во всяком случае, я не сомневался: сыну было сказано что-то такое о матери, которое в нем убило всякую любовь к ней…
Но кто это сделал? Зачем? Случайно или умышленно? Вот вопрос, на который я должен во что бы то ни стало найти ответ.
Вопросы, вопросы… Как часто ставят нам их, и как порою трудно бывает отвечать. И на бюро тоже были вопросы.
— Сколько вы сделали отчетных докладов перед избирателями? — спросила член областного суда Клюганова. Она, конечно, знала об этом, но ей хотелось, чтобы и члены бюро узнали, как мало я отчитываюсь.
— Три доклада: на шахте «Наклонной», в совхозе «Горняк» и в стройуправлении № 5.
— Не густо, — заметил Ткачев. — Совсем не густо.
— В соответствии с законом о судоустройстве народный судья должен отчитываться перед избирателями не реже одного раза в месяц, — отчеканила Клюганова.
— Если перевести это на плановые цифры, — сказал Ткачев, то наш судья самый отстающий человек в городе.
— Пусть объяснит товарищ Осокин, почему он не делает обобщений судебной практики и почти не выносит частных определений? — опять спросила Клюганова. Она, наверное, решила «добить» меня, не иначе, хотя ее вопрос и дельный. Но вот как на него ответить? Много работы? Это не оправдание.
— На первых порах до всего не доходили руки, — откровенно признался я. — Но на сегодня я уже заканчиваю обобщение по делам о хулиганстве и думаю по этому вопросу принести представление в горком партии.
— Правильно думаешь, — одобрил Ткачев. — Очень правильно.
— Нам надо, наконец, вплотную заняться причинами, порождающими преступления, — добавил Титенко. — И обобщение судебной практики — первый шаг к этому.
— Вот-вот, — насмешливо скосил глаза на своего помощника Кретов, — увлечемся причиной, а преступление прозеваем.
— Вы и так зеваете, Потап Данилович, немало.
Кретов громко заскрипел стулом, но возражать не стал. Он повернулся боком к Титенко, обиженно уставившись в окно.
— И еще один вопрос, — приподнялась Клюганова. — Почему товарищ Осокин допускает брак? — и пояснила свой вопрос: — По народному суду отменено два приговора и три решения.
Пять отмененных приговоров и решений — это пять разных причин. Неужели я должен объяснять их на бюро? Вот, например, дело по обвинению Рыбина… Но на помощь пришел Ткачев.
— У товарища Осокина опыта маловато, да и юридических знаний тоже, — сказал он. — Однако мы надеемся, что наш народный судья улучшит работу, существенно улучшит. Садитесь, товарищ Осокин, — разрешил Ткачев и, обращаясь ко всем присутствующим, предложил: — Кто желает взять слово?
Каким будет это первое слово? Помнится, на встрече с избирателями шахты «Капитальная» меня хвалили, тогда я был лучшим проходчиком, теперь — худший судья…
Члены бюро почему-то молчали, и прения открыл Василий Захарович — из числа приглашенных, занявших все стулья вдоль стен кабинета.
— Прежде чем говорить
