Юрий Яновский - Кровь людская – не водица (сборник)

— Дров я вам привезу. — Мирошниченко внимательно, с затаенной радостью смотрел в глаза учителя, которые то смеялись, то гневались. — Но вот как вам жалованье вырвать в уисполкоме? — За три месяца не получали…

— Иные и по полгода терпят.

— Что ж тут сделать? — Свирид Яковлевич уже беспокоился о понравившемся ему учителе.

— Обойдите двенадцать апостолов, может, вырвете, — улыбаясь, посоветовал учитель.

— Каких это двенадцать апостолов?

— Всех двенадцать завотделами, — охотно пояснил учитель.

— Тогда уж лучше к самому богу — к председателю! — расхохотался Мирошниченко.

— А он скажет: «Дайте мне раньше хлеб собрать да с бандитами и дезертирами покончить».

— И это может быть, — согласился Мирошниченко, удивляясь, почему Григорий Михайлович не скулит и не жалуется на судьбу.

Учитель догадался, какие мысли шевелятся в голове председателя комбеда, отрезал хлеба и даже достал из бадейки ломоть влажного от соли сала.

— Перекусим, Свирид Яковлевич. Ведь вы почти такой же холостяк, как и я?

— Ого! Где же вы сало достали? Прислали из дому?

Учитель нахмурился.

— Вот эта квартира — весь мой дом. Из родных никого у меня не осталось. Матери очень хотелось увидеть меня учителем на господском жалованье, да не дождалась своего счастья. А где я сало взял, скажу. Только условие — чтобы ни одна живая душа об этом не узнала. — Григорий Михайлович согнулся пополам, выбросил из-под кровати натянутые на колодки девичьи сапожки, кусок вара и разный сапожный инструмент. — Вот мой второй заработок: людям сапоги шью и за двадцать пять верст отношу, в соседний уезд, — меняю на продовольствие, чтобы здесь никто не знал. Больше подозрений не будет?

— Вот так-так! — только и проговорил Мирошниченко и крепко пожал учителю руку. — Теперь я верю, что будет у нас школа, хоть и тяжел ваш хлеб.

— Это ничего, это все преходящее, а надо творить непреходящее. У каждого поколения свой героизм и своя трагедии. Под старость, Свирид Яковлевич, даже весело будет вспомнить перед молодыми, красиво одетыми учителями, как их коллега в дни революции, в дни величайших в истории человечества декретов, тайком, из-под полы, продавал на базаре сапоги, чтобы не бросить школу и не присоединиться к тем, кто каркает на революцию. Воспоминания придут в свое время, а теперь ни ученики, ни родители не должны догадываться о моем ремесле и промысле.

— Назвал бы вас молодцом, да мало этого, — растрогался Мирошниченко. — Значит, у каждого поколения свой героизм и своя трагедия? Это следует запомнить.

— Запоминайте, Свирид Яковлевич! Вы, я знаю, человек жадный. А теперь скажите, как поможете мне собрать учеников в школу? Дразню собак по селу, записываю школьников, а родители утаивают их от меня, как от вас хлеб. Утаивают будущих профессоров и ученых, перед которыми, может быть, целые государства будут снимать шапки!.. Неинтересно? Ну, тогда ешьте мой хлеб, хоть он и пахнет дратвою…

В тот вечер они стали друзьями. Мирошниченко понес домой несколько книг, а учитель прошелся по школьному двору, вернулся в свою комнату, завесил австрийской шинелькой единственное окно и принялся пришивать головки к голенищам. А чтобы для соседских и ученических глаз не оставалось на руках следа просмоленной дратвы, натянул старенькие перчатки…

Но как ни старались учитель и председатель комбеда, осенью в школе детей собралось не много. Родители чаще всего отговаривались тем, что нет одежды и обуви. И тогда Мирошниченко схитрил: распустил слух, что каждый учащийся получит сапоги и материю на одежду. И сразу в школу повалили малыши, которых даже не было в учительских списках. Проходили дни, родители все чаще надоедали учителю вопросом: когда будет обещанное?

И сейчас Свирид Яковлевич наперед знает, какой его ждет разговор. Поэтому он здоровается как можно ласковее, не догадываясь, что уже этим дает понять Марченку о несбыточности его надежд.

— Мне, Свирид Яковлевич, уже можно уходить? — как обухом по голове бьет его учитель.

— Неужто так скверно, Григорий Михайлович? — Упрямый лоб председателя комбеда хмурится.

— Кое-кого из детей родители уже не пускают в школу. Была б кожа, сам бы сшил сапоги.

— Вот беда! Ездил я к председателю уисполкома.

— А он что?

— Бранил за мою выдумку, как самого последнего, да еще классово несознательным гастролером обозвал.

— Свирид Яковлевич, неужто и вас ругают? — удивилась русая улыбчивая Уляна. — Никогда бы не подумала.

— Еще как перепадает, хоть я в таких случаях и орден нацепляю на гимнастерку и пиджак расстегиваю, — отвечает Мирошниченко и сам смеется своей выдумке.

— Выругал и ничегошеньки не пообещал? — Лицо Марченка увяло.

— Нет, пообещал. Он хоть и сердился, а за школу и у него душа болит. Сказал, что при первой же реквизиции у спекулянтов дадут что-нибудь и на школу… Ну, там ситчик какой ни на есть.

— И на том спасибо. Хоть бы вместо обещанных сапог ситчиком разжиться!

— Непременно получим.

— Буду ждать. Вы сынка Олександра Пидипригоры знаете?

— Юрия?

— Да, да! Любознательный подросток, все мои книжки уже перечитал. А теперь прошу вашей помощи.

— Чем же я могу помочь?

— Есть у меня предложение, — Марченко понизил голос, чтобы не услышала Уляна, — пойти к попу.

— Мне пойти к попу?! — Мирошниченко удивился и рассердился. — Вы подумали, что сказали?

— Подумал, Свирид Яковлевич. Ради науки я пошел бы и к черту, как один немецкий ученый, только душу не продал бы. Ведь у попа три шкафа книг.

— Будь хоть двадцать три, а я к нему — ни ногой.

— А я ходил, не постеснялся.

— Не дал?

— Хуже — на смех поднял: «Могу предложить вам только божественные книги, для очищения души…» Ну, коммунисту он, я думаю, об очищении души не заикнется.

И, не дав Мирошниченку опомниться, учитель попрощался и поспешил в школу.

— Наговорил, наболтал — и бежать, а ты думай, что делать… — пробормотал Мирошниченко и почесал в затылке.

— Очень хороший и деликатный человек, — похвалила Уляна учителя.

— Деликатный-то деликатный, а до самого нутра доберется. Как моя мама поживает, скажи, Уляна? Давненько я у нее не был.

Свирид Яковлевич улыбается, вспоминая свою молочную мать, которая и доныне удивляется, как она, маленькая женщина, смогла выкормить такого. «Ты ж у меня весь на подушечке умещался», — часто говорила она.

— Сердится мать на вас.

— Что так?

— На спаса ждала вас и на пречистую, а сынок не пришел.

— Все некогда.

— Она так и говорит: «Свирид приходит ко мне, только когда ему худо».

Мирошниченко выругал себя и твердо решил пойти к матери, как только выпадет свободный часок.

— Что у тебя, Уляна?

— То же, что у всех, Свирид Яковлевич: землю мне дали, где думали? — Она доверчиво заглянула ему в глаза.

— А ты что же сама на собрание не пришла?

— Где уж бабе ходить на собрание! И смех и грех…

— Глупости, Уляна! Кому же, как не тебе, теперь быть в передовых? Муж добровольцем на Врангеля пошел, брат с Петлюрой сражается.

— И не уговаривайте, Свирид Яковлевич! Никуда я не пойду.

— Почему?

— Почему? Страшного наговора боюсь.

— Какого еще страшного наговора?

— Э, сами знаете…

— Не знаю. Говори!

— Не успеет женщина посидеть на собрании, а уж бессовестные языки мелют, что она шляется. — Уляна разволновалась, и ее веселые, с приподнятыми краешками губы обиженно дрогнули.

— Так ведь это кулачье.

— Кто бы, Свирид Яковлевич, ни бросил грязью, а след остается. А я не хочу, чтобы мне в спину летели грязные слова… Так как же у меня с наделом?

— Три десятины наилучшей земли, как семье добровольца. Завтра выходи на поле.

— И возле бугра?

— Целая десятина.

— Спасибо, Свирид Яковлевич! — Она поклонилась. — Простите, что так поздно наведалась: дома у меня старый да малый.

Молодая женщина взялась уже рукой за калитку, но заколебалась.

— Еще что-нибудь, Уляна?

— Ох, еще! — Она тяжело вздохнула и опустила голову. Тень от платка упала на лицо, изменила его выражение. — Не знаю уж, как и сказать…

— Говори просто, мы люди бесхитростные. — Мирошниченко подошел ближе.

Уляна подняла на него глаза, полные муки, залитые слезами.

— Может, и грешно с такими словами к мужчине обращаться, — зашептала она, глотая слова и слезы, — только к кому же тогда? Свекор глухой как пень, с печи не слезает, а сестра каждый божий день гонит меня к знахарке. Тяжелая я, Свирид Яковлевич.

— Что ж горевать? Ты гордись этим, княгиней по земле ходи!

Уляна горько отмахнулась.

— Нищенкой пойдешь, если мужа убьют.

— Кто его, чудачка, убьет? — Мирошниченко даже потряс кулаком. — Да твой Денис, слышь, самого Врангеля в Черном море утопит! Ты что, своего Дениса не знаешь?