Александр Бирюков - Свобода в широких пределах, или Современная амазонка

Конечно, Вера Васильевна думает о подарке. Не о веточке засохшей мимозы, которую с некоторых пор успевают и сюда доставить в нужный момент оборотистые южные люди, и не о флаконе духов, перед витриной с которыми целую неделю толпились нерешительные учащиеся старших классов, и не об отрезах на платье или пальто — их, пусть не самых модных, у нее два чемодана (хотя, конечно, какой-нибудь уж очень красивый ее бы заинтересовал, по его так просто не купишь даже при (наличии прибрежной торговли с японцами). Больше всего ей хотелось бы колечко — пускай не очень дорогое, но чтоб было интересное. Впрочем, хотелось раньше. А события минувшей ночи, вернее, то, что увидела Вера Васильевна во сне, пожалуй, ослабили это желание, которое она лелеяла несколько месяцев. Теперь она не может даже с полной уверенностью сказать, хочет или не хочет она новое колечко. И это ее очень удивляет.

Вот тут пора перейти ко второму обещанному фрагменту. Сон был такой. Будто бы гуляет Вера Васильевна летом в очень красивом парке с Белочкой, а кругом цветы, фонтаны бьют, статуи стоят, как на стадионе, только совсем голые. И вдруг Белочка как залает и к ногам ее прижалась, а отовсюду голоса, словно несколько машин с репродукторами едут с разных сторон и объявляют: «Где она? Вы не видели ее? Кто видел Сапрыкину?» А Сапрыкина — это ее девичья фамилия. Кинулась Белочка по аллее, и Вера Васильевна за ней, спасаясь от погони, хотя знает, что ничего плохого ей не сделают. Одежда мешает — скинула она босоножки, сдернула платье на бегу, а под ним еще одно, а потом еще и еще, и с бельем то же самое получается — раз по пять все сбрасывать приходится. И вот она уже совсем ни в чем бежит, но чувствует, что ей что-то мешает, и Белочка, оборачиваясь, смотрит на нее укоризненно — ну что ты, мол, копаешься. А впереди видно, что вода — не то море, не то озеро большое. «Я сейчас, я сейчас!» — говорит Вера Васильевна и себя оглядывает — что бы еще сбросить? А ведь нету уже на ней ничего. Тут она колечки на пальцах увидала, стала их стаскивать — и не жалко даже! — одно, другое, третье. А они словно сами на пальцах вырастают. «Да ведь нет у меня столько!» — подумала она с досадой. И сразу перестали они расти. Нечего уже стало сбрасывать, и почувствовала Вера Васильевна такую легкость, так взвилась, что море или озеро, до которого, казалось, полдня идти нужно, сразу рядом оказалось. Но и море какое-то необыкновенное — оно словно заманивает ее, отступает и разбухает, ввысь поднимается.

И только Вера Васильевна испугалась, что вода на нее рухнет, как волна и впрямь рухнула с таким грохотом, словно на кухне полка с посудой сорвалась, — и стоит перед нею человек. И она знает, что он сейчас с нею сделает, и только хочет, чтобы это было скорее. И словно залило ее всю сразу.

Интересный сон, не правда ли? Согласитесь, что не каждую ночь такие снятся, даже если муж у вас человек пожилой и есть для таких снов некоторые реальные основания. Так что может такой сон заинтересовать и даже создать какое-то настроение. Вот в нем Вера Васильевна пока и пребывает.

С ним мы ее оставим и вернемся к нашей экскурсии. Супруги после развилки свернули налево и идут сейчас узенькой тропинкой вдоль деревянной ограды старого кладбища. На противоположной стороне на стенах двухэтажных двенадцатиквартирных домов горят флаги, из форточек бойкая музыка доносится, а с этой стороны тишина, чуть розовеют под солнцем сугробы на могилах.

Кладбище функционировало со 2 января 1942 года по июль 1960-го, произведено 9416 захоронений, в том числе — нескольких японцев, работавших здесь после войны. Новое кладбище действует с 28 февраля 1958 года (12 га, пока около шести тысяч захоронений), оно находится еще ближе к Марчекану.

Вообще у магаданцев слово «Марчекан» ассоциируется с кладбищем издавна, старое тоже называлось марчеканским, хотя сейчас оно почти в центре города, но ведь раньше-то весь центр умещался в нескольких кварталах вокруг нынешнего Дворца культуры профсоюзов. И когда кто-то говорит, что собирается на Марчекан, его полушутливо уговаривают — зря, мол, он это делает, рано еще. Впрочем, про некоторых говорят, что туда им и дорога.

По истечении установленного двадцатилетнего срока (июль 1980 года) на месте старого кладбища планируется разбить парк. Хотя как его разбить, если землю копать все еще будет нельзя: здесь мерзлота, и гнилостные процессы практически отсутствуют Да и как по такому парку гулять, когда знаешь, что у тебя под ногами? Но горисполком так решил, утверждая генеральный план.

А что там будет, через семь лет, — надо еще посмотреть. Вдруг оттепель наступит, и тогда упомянутые процессы пойдут полным ходом, а со всех магаданцев в связи с потеплением снимут надбавки и коэффициент — тогда здесь никого не удержишь и некому будет в парке новом гулять. Или организуют в Магадане. Всемирную выставку. Тогда лучшей территории не найдешь (маловата только — всего 9 га), ну хоть Азиатскую, и тогда все мигом перекопают, в одну ночь все расчистят.

Но нам до этого дела пока нет. Да и вообще это не очень веселое место, не для экскурсий, по крайней мере, и говорю я о нем только потому, что идем сейчас мимо и чтобы читателям все было ясно в отношении положения покойников в Магадане и их перспектив (правда, картина эта не совсем полная, потому что некоторых отправляют самолетом на материк), да еще потому, что пройдет совсем немного времени и прибежит сюда Вера Васильевна тайком от мужа с кутьей, завязанной в белый платочек, хотя никто из родных и знакомых у нее тут не похоронен. С чего бы это она, а?

Они дошли до перекрестка, до того места, где Марчеканское шоссе пересекается с улицей Парковой, и Вера Васильевна внутренне подобралась, приготовилась. Если встреча должна состояться, то, конечно, не на их захудалой улице и не на пустынном Марчеканском шоссе, около кладбища (а ради этой встречи Вера Васильевна и вышла сегодня из дома). Он должен появиться и увидать ее на настоящей городской улице, где, право же, совсем неплохо она смотрится в этой шубке, шапке и, может быть, даже французских сапогах, — не хуже других, по крайней мере. И она увидит его в толпе и сразу узнает, хотя лица его во сне вроде бы и не запомнила.

— Чего ты дергаешься? — спросил Виктор Степанович, когда она отпустила его руку и тотчас снова схватилась, потому что скользко.

Теперь слева были два пятиэтажных дома. В нижнем, этаже одного из них фирменный магазин Магаданского рыбтреста предлагает в широком ассортименте селедку, навагу, нототению и палтус, из которых только селедка и навага ловятся у магаданских берегов, а справа, за бараками, виднеется корпус ВНИИ-1, Всесоюзного научно-исследовательского института золота и редких металлов (организован в 1948 году, самое старое из научных учреждений города, в которых работает сейчас около ста пятидесяти докторов и кандидатов наук).

Впрочем, супруги Яковлевы к науке и учености отношения не имеют. Виктор Степанович учился так давно, что не помнит, сколько классов кончил — пять или шесть (но пишет — семь). Вера Васильевна закончила семилетку и даже проучилась один год в планово-экономическом техникуме, но ушла, потому что от цифр, как она говорит, заболела голова. Разница в культурном уровне супругов сказывается очень редко, разве что в кино, когда показывают очередной индийский фильм и герои три часа только поют и пляшут. Виктор Степанович комментирует эти фильмы своим обычным словом, на что Вера Васильевна с горячностью возражает, защищая молодое национальное искусство и глубину переживаний героев.

Мы упомянули здесь об институте опять-таки потому, что в дальнейшем повествовании он странным образом будет играть заметную роль и думать о нем Вера Васильевна будет очень часто.

Около рыбного магазина супруги Яковлевы свернули налево и двинулись по улице Гагарина, даже не взглянув (правда, им для этого пришлось бы задрать головы) на мозаику, украшающую угловое здание (художники И. Васильев и Т. Дидишвили, площадь 91 квадратный метр, стоимость 10 тысяч рублей, платил Нагаевский морской порт, потому что в этом доме живут его работники), — три исполинские фигуры, противостоящие бешеному натиску морской стихии, одна из них решительно сжимает штурвал. Еще два красочных панно украшают здания в Магадане. Злые языки утверждают, что самым лучшим — «Землепроходцами» — отмечен дом, в котором живет председатель Магаданского отделения Союза художников. Но автору точно известно, что произошло это не по злому умыслу председателя, а благодаря его неустанной заботе о расцвете монументального искусства в Магадане, а также случайности в распределении квартир. «Землепроходцев» мы посмотрим в другой раз, сегодня они нам не по пути.

Улица Гагарина (с правой стороны парк, с левой — пятиэтажные блочные дома, связанные «вставками» в некое подобие архитектурного комплекса) выходит на Комсомольскую площадь. Отсюда город спускается к морю, к Нагаевской бухте, а другой склон ведет к Магаданке, маленькой речушке, в которой еще тридцать лет назад хорошо ловился лосось. К Магаданке спускается проспект Ленина (бывшее Колымское шоссе) — начало той самой трассы, о которой я уже говорил. С Комсомольской площади видно, как, перескочив через Магаданку, трасса снова взбегает вверх (оттуда, с девятого километра, Магадан выглядит довольно внушительно, особенно ночью, когда видишь только огни). Некоторые из самых яростных патриотов Магадана, постранствовав по свету, нашли сходство между Комсомольской площадью и площадью Согласия в Париже благодаря стоящей здесь телевизионной башне, которая вроде бы похожа на монумент, установленный у себя парижанами. Автору эти претензии кажутся чрезмерными.