Александр Филатов - Вариант "Дельта" (Маршрут в прошлое - 3)

Сразу скажем читателю, что ни в коей мере не считаем такую жизненную переориентацию Натальи Сергеевны чем-то неправильным, тем более – предосудительным. Напротив, такие перемены можно было бы лишь приветствовать. Ведь как раз искусственное навязывание мужчинам исконно женских социальных ролей (а к этому – ещё и манер, стиля социального поведения), а женщинам – мужских как раз и вело и к разрушению института семьи, к чудовищным последствиям в воспитании детей, к снижению способности человеческого общества к самовоспроизводству (самосохранению). Именно так это и происходило сплошь и рядом ещё совсем недавно на Западе (и не было изжито ко времени описываемых событий). Именно в эту сторону шло и развитие советского общества со времён Хрущёва, среди прочего, разрешившего внутриутробное умерщвление ещё неродившихся детей и создавшего предпосылки для проникновения в нашу страну тлетворных и убийственных для генофонда „сексуальных революций“ и „толерантности“ к психопатам–извращенцам в сфере отношений полов. А в результате, к концу „эры Брежнева“ чуть ли не 3/4 всех расторжений брака в СССР осуществлялись по инициативе женщин, то есть, тех, кто самой природой предназначен для творчества в сфере создания и укрепления семьи. А дети в таких кастрированных „семьях“ безо всяких исключений всегда оставались с матерями–разрушительницами собственных семей. Мужское начало в воспитании детей последовательно истреблялось…

Мы сказали, что Наташины перемены можно было бы приветствовать. Что же нам мешает сделать это безо всяких „бы“? А то, что Наташа во всём остальном продолжала следовать не слабо усвоенным школьным знаниям, а наущениям своей матери. Мать же, Нина Петровна, всегда убеждала дочь в „необходимости попробовать с человеком всё“, то есть была последовательницей и проводницей разрушительного для будущей семьи западного института „пробного брака“, чаще всего прискорбно заканчивающегося и для самого человека. В результате материнского воспитания, Наташа, поняв, что большая наука – не её путь, не стала тратить ни усилий, ни стараний, ни много времени на поиски своей „второй половинки“, а просто и не без охоты поддалась „ухаживаниям“ своего шефа – завлаба Рубинштейна.

Не станем описывать, как это крайнее „сближение“ произошло. Отметим лишь, что Григорий Семёнович, во-первых, был настроен к Наташе, в принципе, довольно серьёзно, что, во-вторых, со своим нескромным предложением он обратился к ней перед самой командировкой в Москву (где вскоре должна была состояться защита его докторской). В-третьих, убедившись в своей ошибке (Наташа, как знает читатель, девушкой уже не была), мгновенно потерял к ней интерес и прекратил с нею какие бы то ни было личные отношения. Для сотрудников лаборатории все эти события произошли почти незаметно: и шеф уехал – на сравнительно долгое время отбыл в Москву, и поступил он разумно – без каких-либо попыток избавиться от сотрудницы, ставшей ему лично неинтересной (впрочем, и советский КЗоТ, строго охранявший права трудящихся, не позволял ничего подобного без достаточных оснований, а Наташа работала хорошо, хотя и не хватала с неба звёзд; но требуется ли такое от лаборантки?!). Наконец, и сама Наташа, допустившая своё второе падение, пошла на это шаг вполне трезво и с удивляющей нас расчётливостью, а не по причине влюблённости, которая зачастую толкает людей на самые невероятные поступки.

________________

Впрочем, кое-что безумное Наташа все-таки совершила. Произошло это уже через несколько дней по возвращении  Григория Семёновича из Москвы. Свежеиспечённый доктор, не утверждённый ещё ВАК, сразу же стал проводить линию на формализацию отношений в своей лаборатории. Одновременно он заявил, повседневно подтверждая свои слова и делами, что хотел бы, чтобы как можно больше сотрудников лаборатории, не имеющих учёных степеней, защитились. В целом, некоторое отчуждение завлаба от своих сотрудников и ближайших помощников, вызванное утратой им потребности в их личной помощи, прошло достаточно безболезненно. Лишь перед Наташей он сделал признание в своей ошибке, что заблуждался относительно её нравственной чистоты. Одновременно он твёрдо заявил, что хотя между ними и „всё кончено“, это ни в коей мере не отразится на их трудовых взаимоотношениях. Да, надо сказать, и мудрости, и последовательности в этом Рубинштейну вполне хватало!

Наташе же в ту унизительную для неё пятницу стало так худо, так скверно… В лаборатории она в тот день задержалась дольше всех и безо всякой на то нужды. Свои обязанности она выполняла автоматически и вполне исправно, но думала, думала, думала о совершенно другом: о своей „разбитой Рубинштейном жизни“, о своей явной неспособности вырасти до уровня профессиональной учёной, о ещё раз сорванной попытке обрести свою собственную семью. В таком настроении, с такими мыслями она не смела появиться перед Катей: та бы сразу обо всём догадалась, а при Катином-то целомудрии… В общем, объясняться с подругой совершенно не было ни желания, ни сил.

Недолго поразмышляв, Наташа отправилась на вокзал. Нет, она не собиралась никуда уезжать. Просто, там, на вокзале, было много посторонних людей и никого из тех, кто её знал, не мог в этот день и час там находиться: значит – никаких вопросов, никаких разговоров и мучительных объяснений. Потолкавшись среди людей, побывав почти во всех помещениях этого великолепного здания (копии Минского вокзала, выстроенного в девяностые годы), Наташа устала и решила пройти в ресторан. Не в одно из нескольких кафе вокзала, но именно в ресторан. Заказав отбивную с салатом и  напиток из цикория со сливками, Наташа в ожидании исполнения заказа принялась разглядывать других посетителей этого заведения. Вот маленькая группа тихих китайцев, вон – японец с переводчиком ведут, похоже, деловую беседу с советским партнёром. А кто это там, за колонной? Да, это же французы, а ведь Наташе так хотелось в юности побывать в этой стране… По-видимому она бросила в сторону французов такой взгляд, который непроизвольно выдавал какой-то её особый интерес.

Вероятно этот интерес – к стране, а не именно к этим её гражданам – был уловлен и превратно понят одним из иностранных гостей. Высокий француз с густой чёрной шевелюрой поднялся, подошёл к Наташе, одинокой за своим маленьким столиком „на двоих“, сказал нечто галантное на приличном русском языке. А вскоре, не понимая, как это произошло, Наташа стала четвёртой за столом французов. Молоденькая официантка сюда же доставила и ужин, заказанный Наташей. Дальнейшее она помнила плохо. Похоже, обманувшиеся в интересах и намерениях Наташи французы оказались чересчур умелыми и опытными в обхождении с женщинами. После своего заказа Наташа ела что-то ещё, что-то ещё пила – отнюдь не привычное, безалкогольное…

________________

Очнулась она лишь ранним утром в гостиничном номере, в чужой постели. Рядом с нею похрапывал француз: не тот высокий, чернявый, который подходил в ресторане к её столику, а другой – шатен постарше и с солидным брюшком. Наташе стало противно, а чуть позже её охватил ужас: что же теперь будет?! Теперь объяснения с Катей по поводу завлаба и которых она так старалась избежать, представлялись ей детской забавой…

Наталья тихонько поднялась, прошла в ванную и с остервенением принялась себя отмывать. Потом она столь же тихо и быстро оделась, выскользнула из номера, предварительно убедившись, что никого в этот ранний час в коридоре нет. Промчавшись на цыпочках к лифту, она лишь на секунду задумалась, а затем решительно устремилась к служебной лестнице. Ей посчастливилось никем выскользнуть из гостиницы, не замеченной.

________________

Дальнейшая жизнь в Новосибирске стала для Натальи кошмаром. Она никому не посмела сказать о своём третьем, теперь уже предельном падении (подумать только – после ресторанного знакомства, с иностранцем…). Катерина вполне удовлетворилась „объяснениями“ подруги, которые та дала, описав историю своей порочной связи с завлабом. Видя глубокие и искренние переживания Наташи, её раскаяние и неправильно всё это истолковав (о французах ведь Катя не знала ничего), Катя умудрилась не только не упрекнуть подругу, но и поддержать её. В понедельник та вышла на работу уже во вполне работоспособном состоянии. А кошмар начался позже. Когда через две недели не пришло то, что она с седьмого класса испытывала каждый месяц, Наталья задумалась. Ещё через две недели – всерьёз заволновалась, а ещё неделей позже – запаниковала. Так и не сумев, не осмелившись открыть перед Катей правду, Наталья поведала той лишь о последствиях, которые связала с совершенно непричастным к ним Рубинштейном. Подлость её поступка заключалась ещё и в том, что Наталья, оболгав своего завлаба, как ни в чём ни бывало, продолжала ежедневно контактировать с ним по работе, тогда как пред Катериной завлаб оказался представленным чудовищем, отказавшимся от якобы зачатого им ребёнка. С великим трудом Наталье удалось отговорить „подругу“ (какая уж тут дружба, если в отношения прочно вошла ложь!) от адекватных, принятых среди советских людей, мер.