Александр Плотников - Визитная карточка флота

— Мы далеко, а ты каждый день рядом!

— Ты несправедлив к Сергею, Андрюша! — мягко возразила Полина Никитична. — Тебе прекрасно известен характер Игоря…

— Ладно, о нем потом, а кто же она?

— Работница завода, красивая женщина…

— Женщина? — замедлил шаг Русаков. — Разведенная жена?

— Нет, почему же, замужем она еще не была… — преодолел неловкость Урманов.

— Ах, Пашка, каков стервец! — желчно выдохнул Русаков. — Как икону расписал: и общественница она, и уважаемый на заводе бригадир!

— Все это верно, Андрей Иванович…

— Чего ж ты сам не женился на такой хорошей?

— Не в моем вкусе, да и не пошла бы она за меня…

— Ну, а если по совести? — Русаков властно взял Сергея за плечо, повернул к себе.

— Если по совести, то говорят о ней разное. Не знаешь, кому верить…

— Не приготовили они нам крестины сразу же после свадьбы? — нервно фыркнул Русаков. Сергей неопределенно передернул плечами.

— Не в том суть, какой она была, Андрюша, — подала голос Полина Никитична, — лишь бы теперь стала хорошей женой нашему Игорю. Да и поздно виноватых искать, свадьба через три дня. О том надо думать, чтобы по-людски ее справить.

— Об этом не беспокойтесь, Полина Никитична. Павел уже снял банкетный зал в ресторане «Парус». Игорь дал деньги моему помощнику по снабжению, тот закажет стол…

— А наряды свадебные у них есть, кольца обручальные?

— О чем ты талдычишь, мать? Думаешь, вчера только они сговорились? сердито глянул на жену Русаков.

Подошли к машине.

— Номер для нас забронировал? — спросил Русаков.

— Гостиница есть, Андрей Иванович, только Павел велел к нему вас везти.

— Никаких Павлов! Едем в гостиницу! — распорядился Русаков, усаживаясь на заднем сиденье «Волги».

— Где они жить собираются? — после долгого молчания осмелилась спросить Полина Никитична.

— У Кармен есть комната в заводском семейном общежитии, — машинально ответил Урманов.

— У кого, у кого? — пробасил сидевший до этого нахохлившись Русаков.

— Она что, цыганка?

— Простите, я оговорился. Это ее так подружки прозвали, на самом деле она Ирина…

— Кажется, украинка.

— Поехали к Павлу, Андрюша, — попросила мужа адмиральша, — там сразу с невесткой познакомимся.

— Нет, мать, — жестко отрезал Русаков, — не мы к ним, они к нам должны прийти.

Сергей сидел рядом с шофером, стараясь не глядеть в зеркало заднего вида, в котором видна была неподвижно застывшая, словно восковая, голова адмирала, и думал о том, насколько сродни морю характер этого человека. В хорошем настроении он благодушен и ласков, как штилевой бриз, зато, когда гневался, многие опасались попадаться ему на глаза. Чего греха таить, бывал Русаков и несправедлив в такие минуты, правда, остыв, находил в себе мужество извиниться перед напрасно обиженным. Припомнилось Урманову, как однажды и он угодил в яростную русаковскую бетономешалку…

Было это в одном из дальних походов. Головным в отряде кораблей шел эсминец «Летучий», которым тогда командовал Сергей, а возглавлял переход начальник штаба соединения капитан первого ранга Русаков. По старой морской привычке, а может, и потому, что не очень доверял молодому командиру корабля, начштаба почти круглые сутки проводил на мостике, подремывая в принесенном из кают-компании кресле. Урманова злила эта назойливая опека: он не чувствовал себя хозяином корабля даже тогда, когда слышал за спиной сладкое похрапывание Русакова.

Начштаба ушел вниз, только когда корабли легли в дрейф в точке встречи с танкером-заправщиком, который еще не подошел.

— Я сосну чуток, — сказал Русаков. — Разбудите меня перед швартовкой к заправщику.

— Есть, — буркнул Сергей, обиженный тем, что даже элементарный маневр ему придется делать под пристальным взглядом вышестоящей «няньки».

Танкер появился на горизонте буквально через несколько минут после ухода начштаба с мостика. Погода была сносной: полная видимость, почти безветренно, лишь небольшая зыбь плавно раскачивала эсминец.

«Поди, еще и разоспаться как следует не успел, — подумал Сергей о начальнике штаба. — Чего его будить? Вот подадим сходню на заправщик, тогда и скажу: „Пожалуйте, товарищ капитан первого ранга!“»

Урманов перевел машинный телеграф на «малый ход», корабль вздрогнул и стал разворачиваться против ветра. Вскоре он догнал танкер, уравнял с ним ход и начал постепенно сближаться.

Сергей до сих пор не понимал, отчего допустил тогда досадный промах: то ли не вовремя дал реверс, то ли танкер неожиданно для него повернул, однако нос эсминца резко пошел в сторону танкера, со свистом лопнул надувной резиновый кранец, затрещали смятые леерные стойки.

Сергей не успел еще как следует осознать происшедшее, как сзади раздалось:

— Болван! Мальчишка! Тебе мусорной баржой командовать, а не боевым кораблем! Вон с мостика!

Русаков стоял в шерстяном свитере и войлочных тапочках на босу ногу, лицо его исказила гримаса ярости.

Урманов поплелся было вниз, обреченно опустив голову, но на полпути остановился и негромко, но твердо сказал:

— Занесите в вахтенный журнал, товарищ капитан первого ранга, что вы отстранили меня от командования.

Его слова произвели неожиданное действие. Русаков как-то сразу успокоился и недовольно пробурчал:

— Ладно, оставайтесь на месте. После расследования решим, что с вами делать.

Последствия навала оказались пустяковыми. Пока принимали с заправщика топливо, масло и воду, сборная команда умельцев из обоих экипажей выправила и приварила смятые стойки, подкрасила разлохмаченную плешь на борту танкера, капитан которого беззлобно отшутился:

— Если бы все меня так целовали, я бы морскому черту свечку поставил. Иной раз так долбанут, что за неделю не расхлебаешься.

Урманов воспрянул духом, но все-таки с трепетом душевным ждал последнего слова начштаба.

Тот пригласил его к себе во флагманскую каюту.

— За болвана ты меня извини, — нахмурив кустистые брови, сказал Русаков. — А за неисполнительность и неграмотное маневрирование объявляю вам, командир, строгий выговор.

Вообще Сергею всегда казалось, что Русаков относится к нему предвзято. Другой командир на его месте за такой пустяковый навал отделался бы замечанием.

…Резко взвизгнув тормозами, машина остановилась перед светофором. Сергей видел в зеркале, как дернулась адмиральская голова, и на лице появилась недовольная гримаса. Очень уж не терпел любой непорядок Андрей Иванович Русаков.

— Как дела на корабле? — спросил он после затянувшейся паузы.

— Я только три дня назад посылал донесение…

— Бумага все вытерпит. Ты мне по совести обо всем доложи. Завод сроки выдерживает?

— Как будто бы да. Хотя бывают и срывы. Снимают людей на другие заказы.

— Ты Пашку почаще за галстук бери, пусть ушами не хлопает.

— Ему не позавидуешь, крутится, как тигр в клетке, рычать рычит, а укусить никого не может.

— Зубки бережет. Но ты и сам не стесняйся — начальников рангом повыше тереби.

— Теребим, товарищ адмирал.

— С дисциплиной-то как? У заводской стенки соблазнов уйма.

— Народ в экипаже подобрался сознательный, паршивых овец немного.

— Игорь среди них?

— Ну что вы, товарищ адмирал, — смутился Сергей. — Парень он с характером, но не разгильдяй.

— Неужто ни разу не наказал?

— Не было серьезного повода.

— На отца оглядываешься? Как бы чего не вышло! На его художества глаза закрываешь!

— Ну чего ты опять раскипятился, Андрюша, — усовестила мужа Полина Никитична. — Совсем заклевал парня.

— Об него клюв сломаешь, — пробурчал напоследок адмирал и снова монументально застыл.

В гостинице Сергей проводил чету Русаковых до двери номера.

— Спасибо вам за встречу, Сережа, — ласково улыбнулась Полина Никитична.

— Эти дни действуй по своему плану, мешать тебе не буду, — сказал Русаков. — Увидишь Павла, передай, что жду его здесь.

«Ну берегись теперь ты, братец, снимут с тебя стружку по-родственному», — мысленно посочувствовал Павлу Ивановичу Сергей, радуясь, что сам-то легко отделался. Но тут же вспомнил о предстоящем сидении на свадебном торжестве и затосковал.

Вряд ли сумел бы Урманов объяснить толком, почему так огорчила его женитьба Игоря Русакова, однако такого скверного настроения не бывало у него, пожалуй, с той давней поры, когда узнал он о замужестве Татьяны Русаковой. В запутанном сонме его переживаний, и тогда и теперь, верх брала не личная обида, а предчувствие беды, грозящей не только ему самому… В случае с Татьяной предчувствия эти, пусть через много лет, сбылись, а у Игоря все может произойти гораздо быстрее…