Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
Выезд из Москвы, подумал Иванов. Неужели Володька принял всерьез его дурацкие планы? Лошадь Пржевальского!..
Он никому не показал повестки — ни Анне, ни Чернецкому. Он был даже рад, что выудил ее из почтового ящика сам…
На втором этаже, в комнате, куда велено было явиться, Иванов увидел молодого чиновника, который сидел за большим столом и старательно читал что-то, держа крышку папки так, будто был готов немедленно ее захлопнуть. Иванов стоял, чиновник не поднимал головы. Это продолжалось долго. Иванов не знал, как быть, но незнание не нагоняло на него страха, а, наоборот, странно успокаивало и даже веселило. Может быть — кашлянуть?
— Вы ко мне? — неожиданно спросил чиновник, не поднимая головы и не захлопывая папку.
— Вот, — протянул повестку Иванов.
Чиновник принял бумажку, положил ее рядом с папкой, не глядя и все так же не поднимая головы, скучно сказал:
— Ждите там…
И кивнул на дверь.
Иванов стоял в длинном полутемном коридоре, привыкая к мертвой тишине. Изредка в коридоре появлялись какие-то бессловесные люди — мужчины, женщины, тихо входили в комнаты, тихо выходили, и было похоже, что где-то рядом лежит покойник, которого никто не решается похоронить. И вдруг Иванов подумал, что покойник это он сам и непонятно почему он не лежит, а торчит, мешая ходить.
Часа через два чиновник вышел, запер дверь и, не глядя на Иванова, удалился по коридору. Иванов хотел было догнать его и спросить — долго ли ждать, но почувствовал, что не смеет. Открывались двери, выходили люди и, переговариваясь — будто ожили, — валили по коридору.
Обеденный перерыв, догадался Иванов.
Через час чиновник вернулся, отпер дверь и, не глядя на Иванова, сказал:
— Входите.
Иванов вздохнул.
Чиновник уселся за стол, потрогав руками — крепок ли, приподнял крышку все той же папки, посмотрел в нее некоторое время и, наконец, отодвинул эту папку, поднял голову, открыл ящик тумбы, склонился, подумал, вынул голубенький листок и протянул его Иванову.
Иванов взял листок и прочитал по буквам, как неграмотный, напечатанное слово «ордер». Больше ничего он прочесть не мог. Не понимал четких букв, написанных чернилами. Он думал, что это бумага, с которой надо ехать туда, куда он говорил Володьке. И вдруг разобрал адрес: улица «Правды!» Но улица «Правды» — в Москве!
— Распишитесь, — сказал чиновник и вдруг оживился, улыбнулся: — Ну что? Нет возражений?
Неожиданная улыбка, неожиданно участливый голос ввергли Иванова в истерику:
— Какого же черта вы меня столько мурыжили?!
— Тихо, — благодушно сказал чиновник, — вы всего день ждали… Другие всю жизнь ждут — не дождутся… Быстро вас провернули, товарищ Иванов…
И внезапно поднялся, протянул руку:
— Желаю успеха в труде и личной жизни… И — поменьше нервничать…
19
Недоверчивой робостью отозвалась Москва, когда объявлено было, что летом соберется Московский фестиваль молодежи и студентов.
Иностранцы живые, настоящие, не с карикатур, не с книжных страниц, а из реальных заграничных стран собирались в столицу первого в мире государства рабочих и крестьян. Они собирались оттуда, где шла непримиримая классовая борьба. Привычно было думать, что явятся они тайно, конспиративно, скрываясь от капиталистических охранок. Но газеты сами, даже непривычно для газет, сообщали, как в тех странах готовятся группы, делегации, как прямо на московских улицах имеют быть диспуты и дискуссии на культурные и даже на политические темы.
Непримиримая классовая борьба, вот уже сорок лет гремевшая и ставшая привычным мировосприятием, вдруг показалась какой-то неясной и запутанной. Конечно, обучение в капиталистических странах платное и существует только для избранных. Но вот поди ж ты, сколько их наехало, этих студентов! И — что и вовсе неправдоподобно — среди них тьма-тьмущая негров!
Конечно, можно было вообразить, как в рабочих кварталах люди отдавали нищенские гроши, собирая в дорогу своих посланцев, принаряжая их, заменяя лохмотья хоть дешевой, но приличной одежей. Но посланцы навезли столько невиданного барахла, как будто были они вестовщиками капиталистических торговых магазинов. И среди них — опять-таки — полно негров!
Конечно, уже было несколько круизов (тоже несоветское слово) на наших пароходах вдоль европейского побережья с выходом на сушу в города Париж, Лондон, Копенгаген, Афины, Константинополь, Венецию, еще Бог весть куда. Но буржуазная пропаганда устроила все таким образом, чтобы не показывать советским людям трущоб и национальной розни, а показывать только фасад, будто там всюду тишь да гладь. И там, среди этого фасада, наши видели негров и представителей других угнетенных наций, должно быть, специально подсунутых, чтобы смутить наше правильное мировоззрение. Тут, в Москве, эти негры ходили по улицам в зеленых, желтых, красных, белых штанах и рубашках. Ходили нахальные, бодрые, веселые, и никак нельзя сказать, что замученные или голодные.
И еще говорили люди, побывавшие в круизах, что площадь возле Манежа — точь-в-точь похожа на площадь Святого Марка в Венеции: полно голубей. Голуби эти появились, конечно, недавно — при хозяине такое баловство никак не позволялось. Было в этих голубях что-то вольное, новое, теплое, природное. И еще появилось изображение белой голубки — символ мира, нарисованный художником Пикассо, который был коммунист, но о котором при хозяине не очень-то рекомендовалось вспоминать. Так что и в этом символе была какая-то новизна — не единой классовой борьбой живы люди, и хотят они мира, а не войны.
Разумеется, иные, страдающие желчью ворчуны, зудели цитатами из какого-то орнитолога: самая-де вероломная, грязная и бессовестная птица — голубь. И — на тебе! Символ мира.
Организации и учреждения, чтобы не отстать в этом светопреставлении, выкрасили свои грузовики и автобусы канареечной, желтой, розовой, синей, красной, лазоревой — черт знает какой — краской, и одна была надежда: отгремит, отшумит эта небывалость, обратно перекрасим в привычный, скромный естественный земляной зеленый цвет. А вдоль железных дорог, по которым катились в Москву гости, протянулись чудные заборы на высоких столбах. И под теми заборами можно было ходить в рост. И должно быть, гости удивлялись тем заборам, а может, и не удивлялись, поскольку подвешены они были на уровне пробегающих вагонных окон и загораживали халупы, сарайчики, развалюхи на подъезде к великой Москве.
Иностранцы, молодые, сытые, беззаботно горланили песни, играли на гитарах, расцветив главные улицы Москвы так ярко, так броско, что иные наши люди сомневались: Москва ли?
Но это была Москва.
Как будто выпроставшаяся из-под спуда, она зазвенела гитарами, залилась гармошками, закружилась хороводами, загордилась хлебом-солью, простодушно расплываясь долгожданной улыбкой.
Ради этого фестиваля забыты были свои дела. А между тем прошел июньский пленум.
Июньский пленум
