Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— А то паньска парасолька! — восклицала она, подняв брови с притворным удивлением, и, ослабив ноги, снова пускала зонтик вертеться как раз вокруг того места, где быть фиговому листку.

Публика ерзала на стульях. Дива пела песенку о том, как обстоятельства застали ее с одним пугливым паном, который в момент бегства нацепил на себя ее роб-ронду и оставил ей только камизельку и парасолю, и теперь ей нечем прикрыться.

— Зачем мы сюда пришли? — спросила Юлия.

— Извини, я не знала, что это так пошло…

Последние дни Лидия Николаевна, Лидуша, явно тяготилась Юлией.

— Я больше не могу сидеть сложа руки, понимаешь? Нет, ты еще ребенок, ты не можешь меня понять! Нужно уметь легко расставаться! Привязанности и симпатии мешают революции!

— Ты хочешь меня оставить?

— Только не воображай, ради Бога, что я тебя брошу! Я отвезу тебя в Маков, там живут мои друзья.

— А ты?

— Я? Ничего определенного я не могу тебе сказать… Возможно, мне понадобятся связи твоего отца…

— Ты собираешься застрелить еще одного офицера?

— Одного?! — Лидия Николаевна расхохоталась. — Дитя! Они собирают милостыню в своей Спуйне и грызутся, кому послать ношеную фуфайку — русскому или поляку! Им хорошо здесь разглагольствовать! Нет, детка! Нужно не так! Бедный Станислав склонял меня к марксизму! Да простит меня дух его! Он заплатил жизнью за свои заблуждения. Я буду мстить за него, за себя! Нужно оружие! Оружие, а не теории!

Юлия была поражена мстительной любовью Лидуши к этому Станиславу, которого она никак не могла вообразить.

15

Паровичок допыхтел до Макова, хрипловато отдышался, дернув вагоны, и остановился возле маленького каменного вокзала под красной черепичной крышею, с деревянной мансардой.

Дверь купе открыл снаружи ленивый носильщик в форменной каскетке:

— К услугам ясновельможных паней…

Но Лидия смотрела мимо носильщика. К ним приближался красивый господин.

Публика на перроне была дачная, неторопливая. Дамы в розоватых, палевых, голубоватых кисейных нарядах, в шляпах, расцвеченных большими матерчатыми цветами, небрежно помахивали оборчатыми белыми зонтиками; несколько господ в лимонных, кремовых чесучовых сюртучках, в соломенных канотье с черной лентой по тулье прогуливались вдоль поезда.

Красивого господина звали Серж Богоцкий.

В неполной версте от Маковского вокзала находилась деревенька Жарновка, где, собственно, и проживали Богоцкие, беря пансион у пана Колодзея. Пан Колодзей соответствовал своему назвыську, поскольку был колесным мастером.

Рубленая изба стояла над речушкой Жарнувкой, рукавом Скавы. Речушка была узенькой — сажени в две, — она заросла ивняком так, что вода едва поблескивала сквозь заросли. Мостик, три связанных бревна с единым перильцем, вел от избы в буйный луг, за которым шумела Скава. Луг был пойменный, ничей, на нем косили сено и пасли коров.

Деревенька была крошечной — всего шестнадцать изб, вытянувшихся вдоль речушки. За деревней вздымался бледно-зеленый взгорок, отороченный темным ольшаником. На взгорке светлели небольшие отары сероватых галицийских овец.

Шум Скавы — звук воды, пробивающейся сквозь голыши, — едва нарушал тишину, такую глубокую, что со взгорка доносилось овечье блеянье, а с невидной отсюда дороги — неторопливый колесный скрип.

Вечерами молодые гуцулы собирались над Скавой.

И в этой пасторальной идиллии гнев Лидуши, ее нетерпение, ее жажда убивать были трагически неуместны.

Как поняла Юлия из споров, которые затихали при ней, Лидия Николаевна отправилась в Бельгию за оружием.

Богоцкий пытался сгладить неловкость перед навязанной им барышней.

Богоцкий давал ей переписывать счета Спуйни. Надо было думать, что делать с ней дальше.

— Вы жалеете об отъезде Лидии Николаевны? — спросила Юлия.

— Разумеется! Она очень деятельная социал-демократка и может принести немалую пользу… Но, наверное, вы скучаете?

— Почему же? Я надеюсь, что осталась среди друзей?

— Конечно! Конечно! — спохватился Богоцкий.

16

На ней был широкий соломенный бриль и английские горные ботинки. Гость Богоцкого старался смотреть только на шляпу и обувь, конфузливо минуя все остальное, потому что барышня помещалась в тонких шерстяных шароварах и блузке, которая заметно теснила ее.

Она шла впереди, легко постукивая по тропинке длинной палочкой с рогаткой на конце.

Шаровары были синие, а блузка красная с белым воротом. Барышня маячила среди зелени, как боевой штандарт Максимилиана Робеспьера.

Осенние птицы не пели, а озабоченно попискивали в густоте дерев. Тропинка вползла в буковую рощу и полезла на бугор во влажную таинственную сень. Гость остановился, задрал голову. Над желтеющими до красноты верхушками, в чистом холодном небе лениво плавал коршун.

— Ау! — крикнул откуда-то Богоцкий.

— Ау! — резко откликнулся гость и сказал вдогонку Юлии: — За вашими конквистадорскими скороходами не поспеть…

Юлия обернулась. Он был бодр, он не устал. Она посмотрела ему в глаза:

— Меня увлекает тропинка. Это наслаждение — идти сквозь лес и ни о чем не думать…

— Как это можно ни о чем не думать?

Она подошла ближе, упорно глядя ему в лицо. Она чувствовала, что смущает его, и чувство это подхлестывало ее и дразнило.

— Вот так! — заявила она с вызовом. — Идти и ни о чем не думать!

Это был Ильин. Тот самый Ильин, брошюру которого ей когда-то дал Павел Кордин. Это был живой автор, поразивший тогда ее воображение.

Она смотрела в упор безответственно, оголенно, стоя на мягкой, как перина, траве, под теплой и прохладной тенью, в диковатой птичьей разноголосице. Солнце ломилось к ней сквозь резкую красно-желтую листву, кружа голову. Красная блуза едва шевелилась не то от незаметного ветерка, не то от дыхания, от того, что она была жива, жива, жива, как тысяча ведьм!

Гость Богоцкого положил руку на ее плечо, на белый воротник.

— Ау! — крикнул Богоцкий.

Гость убрал руку и насмешливо сощурился:

— Прибавочная стоимость! Белый воротник, красная полоска на ботинке! А? Признайтесь — ботинок с полоской стоит дороже, чем без полоски…

Она продолжала смотреть, но уже с удивлением.

— А знаете почему? Ну? Почему? Подумайте! Надо думать! Рынок, дорогая марксистка, рынок! Капиталист эксплуатирует моду! Он платит рабочему как за обыкновенный ботинок, а сдирает еще и за полоску! Уж этой полоской он ни с кем не делится! А?

Юлия попробовала было снова взглянуть на него, как минуту назад, но почувствовала неловкость.

Он покосился на нее и вдруг присел на корточки:

— Смотрите! Муравейник!

Она опустилась рядом, отчего шаровары ее натянулись с предельной откровенностью:

— Этот муравей похож на Плеханова! Смотрите, какой он важный и загадочный…

— Я никогда не видела Плеханова, — улыбнулась Юлия, заметив, как он заставляет себя не глядеть на нее.

— О, это превосходный господин, — резко поднялся Ильин. — Вы — ступайте, ступайте… Теперь они нас догонят…

Она тоже поднялась и улыбнулась, потому что сейчас он уж точно