Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев
— Степан Разин у вас сторонник однопартийной системы? — спросила Чернецкая. — Это теперь немодно. Вот если бы он хотел установить вече, казачий круг…
— Учредительное собрание, — поправил Чернецкий. — Георгий Васильевич, скажите-ка, у вас консультант ненароком не Катков?
— Профессор Иващенко у меня консультант!
— Я так и думал… А княжну у вас ненароком не еврейка играет?
— Ну… Ямпольская, а что?
— Вам… повезло… Шурка Иващенко с удовольствием поможет вам утопить ее…
Опять рассмеялись.
И вдруг артист преобразился — где та борода, где тот Стенька Разин, где та компания, среди которой сидел?
— Иванова! — радостно закричал в открытую дверь Стольников.
Там, в коридорчике, мелькнула Татьяна на своих длинных ногах.
— Иванова! Ну — молодец! Ну — не воображаешь!
— Здрасьте! — кинула в дверь, в дым Татьяна. — Здрасьте!
И пошла к себе.
Опять дружно рассмеялись. Артист и сам поплыл лицом на улыбку.
И сквозь смех глухой вставил тихим голосом:
— Парламент у нас в каждом доме… И тоже — однопартийный… Все ругают власть. И все — дружно.
Потянулся к Чернецкому, спросил мягко:
— Вы как молитесь?
— Обыкновенно — благодушествовал Чернецкий, — бью челом и осеняюсь знамением!
Глухой улыбался проницательно, даже въедливо:
— Вы — стоя молитесь… А там — сидя… Там веками высидели парламент, а мы веками выстояли митинг… У нас ноги болят, оттого и взыскуем града…
— А у них — задница сопрела! — веселился Чернецкий.
Петр Кривошеев слушал, опустив голову, разглядывал рубчик на штанине: действительно — стоя! А там — сидя…
Отшумелись, откричались враз.
Встали, по-быстрому облобызались и исчезли — будто не было.
И наступила прокуренная тишина.
Потом семейство убирало хозяйский кабинет — где спать Кривошееву.
Постелили на диване, подставили стул с ночником.
Кривошеев лежал, не спал, думал.
На кухне хозяева приводили в порядок посуду.
Наконец все стихло.
Майский ветерок тянулся в приоткрытое окно запахом припыленных нечистых веток. Шуршали машины. Под окном, на балконе возился голуба.
Осторожно вошел Иван в толстом халате. Спросил негромко:
— Петя, спишь?
— Не сплю…
Иванов ощупью ткнул пальцем ночник. Фиолетовая лампадка засветилась, прояснила комнату.
Петр Кривошеев лежал на спине, ладонь под головою, старики так не лежат — и дышать трудно, и в плечах ломит.
— Подушку добавить? — спросил Иванов.
— Нет.
И вздохнул, поднимаясь грудью.
Иванов присел в ногах:
— Покурить хочешь?
— Ночью не курю… А то — давай… Я говорю — артист… И — запросто сидит… Чудно как-то… И цукаете вы его, как простого…
Иванов вынул из халата пачку, открыл крышечку, протянул… Кривошеев освободил руку, взял сигарету, размял:
— Часто видаетесь?
Иванов поднес зажигалку:
— Нет…
— А Чернецкий от бабы своей бегает…
— А ты откуда знаешь?
— Так видать. У нас буфетчица похожая… И мужик от нее тоже бегает… А он что, за границу на работу едет? И бабу свою берет?
— Попробуй ее не возьми…
— А ты почему не едешь? Вам тут жить нельзя.
— Нам, Петя, нигде жить нельзя.
Хмель все не проходил. Но не проходил он как-то странно — садня душу, навлекая тоску выговориться.
— Петь, — сказал Иванов, — помнишь Мельникова?
— Помню…
— Он тогда сказал ему — на том свете закуришь.
А был не злой… Даже добрый был… Этот парень у меня из головы не идет…
Кривошеев поискал боком глаза пепельницу на стуле, стряхнул пепел.
Последние годы дезертир стал являться Иванову часто. Сначала — неожиданно, а потом — как вызванный из небытия. Голый по пояс и без сапог (сапоги снимал бережно, посмеиваясь и приговаривая «многовато вас на одного»), стоял он вольно, без страха. Ничего не просил— только закурить. Не дали. Была в словах Мельникова какая-то принципиальность. Иванов тогда нащупал кисет, но вытащить не посмел.
Военный трибунал — посередке Ляхов, справа — Мельников, слева кто-то еще (Иванов никак не мог припомнить даже лица). На чем сидели — помнил хорошо — на вывороченном дубе — под Мельниковым содрана кора. У Ляхова — на коленях — обломок двери вместо стола, а на обломке — папочка с единым листком бумаги. Кто был третий — Иванов не помнил, как ни старался.
А дезертира помнил. Стоял огромный, больше всех, белый телом, а где был расстегнутый ворот рубашки — углом загар и — загорелое лицо. К наскоро вырытой яме подошел сам, без страха и только повернулся быстро — чтобы не успели выстрелить в спину. «Ну?» — сказал улыбаясь, а больше ничего не успел. Не верил в смерть, что ли? Выстрелили поспешно, без команды. И потом достреливали в яме. Пули оставляли точечки. Тело вздрагивало лошадиной зыбью. И — никто в голову — как сговорились.
Кривошеев разглядывал из-под век сигарету:
— Зачем же стрелял?
— Все стреляли… Приговор трибунала… А зла не было… Ни у кого зла не было…
Кривошеев все рассматривал сигарету, как она прибавляла пепла. Иванов хотел было поднести пепельницу, но Кривошеев сам повернулся к стулу, стряхнул пепел, затянулся напоследок и ткнул желтым фильтром в разинутый клюв нелепого глиняного птенца.
— Отчего ж? Приговор трибунала…
— Приговор был тогда… А ожил он — сейчас.
— Нет, — сказал Кривошеев, глядя в потолок, — не ожил. Оттого ты и спохватился, что он не ожил…
Иванов смотрел в лицо Кривошеева жалобно, будто просил о чем-то. Кривошеев почувствовал взгляд, скосил на него веки:
— Ну считай, что выполнял устав…
Иванов опустил голову, посмотрел внимательно на зажигалку, взял сигарету, закурил и выпустил дым, не поднимая головы:
— Ни у кого не было зла, Петя, вот что страшно. Расстреляли без зла…
— От того, что — положено… Усердие без охоты, — сказал Кривошеев. — И не охота, а — надо… А сделал — забыл…
— Как же — забыл?! Я же — помню?
— Ну и — помни… Должен же кто-то и помнить…
131
Незнакомый, как ни вглядывайся, инвалид — лицо темное, изборожденное, но выбрито чисто, шея тоненькая, жилистая, углы челюстей торчат — подошел на одной ноге, широко кидая костылями. Правой ноги у него не было по пах, глаженая рубчиком штанина заправлена под пиджаком за пояс. На не новом, но чистеньком синем пиджаке от плеча до пуда под лацканом — одна в одной колодочки, в основном медали. А справа — единственная звезда и гвардейский жетон. Волосы жидкие, черные без седины, глаза глубоко спрятаны. И — морщины, будто все время улыбается. Сколько у человека может быть морщин!
Подошел, вытянул небольшую голову к Кривошееву, не глядя на Иванова.
Кривошеев и сам стал присматриваться.
— Брянск? — спросил инвалид хриповато.
— Нет, — сказал Кривошеев, — под Брянском не был.
— А, — кивнул инвалид, — ну
