Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
Полостнов строго оглядел сход, и лик его выражал не то гордость, что умеет читать, не то догадку — понимают ли. Оглядел и снова:
— «Наблюдение за исполнением настоящего постановления возлагается на уземотдел с уоргосевом и на другие местные учреждения».
Полостнов вздохнул, будто мешок с плеча скинул, и посмотрел на сход поверх очков. Мужики не перечили, стояли смирно, покуривая самосад.
Полостнов опять вздохнул, набирая воздуха, как пред неведомым бродом, и кашлянул:
— Значится так… Товарищ председатель… Не… Товарищ председателя (ударил он на это «ля» и облегченно облизнул губы). Бу-ре-ло-мов… Буреломов, стало быть — товарищ председателя… И далее — за-вед… уземотделом… До конца не прописано тут… Должно, заведующий… И верно — Шведов! Шведов заведующий — так и есть!
— В уземотделе-то? — переспросили из толпы. — Шведов, правильно!
— Не мешай, нехай дальше берет…
Полостнов снова вздохнул.
— Так… Председатель, — легко прочитал он и запнулся на следующем слове, — у-ор-го-сева… Ага! Председатель уоргосева! Стало быть, Не-хо-ро-шев… Нехорошей председатель уоргосева… Ис-пол-ня… Исполняющий дол-жность секре-таря и Ефремов… И Ефремов. Иван, должно… И последнее — делопроизводитель уоргосева… уоргосева Ла-ды-ни-на… Женщина, стало быть… Теперь — все…
Полостнов снял очки, вытер испарину.
— Сколько начальников подписало… — уважительно сказали в толпе.
— Для верности, мужики, — ответил Полостнов.
— Да-а… Ба-альшая у нас власть теперя, ежели под важной бричкой навоза расписываются… Ишшоб сказали, иде тот навоз брать, ежели скотину, к примеру, реквизировали…
— Скотину не энти реквизировали… Скотина, она по военной пригодности… Там и начальники другие…
— А меня бывалоча папаша мигнут — ну-тка, Константин, навоз в поле… И распишутся батогом по заднице…
Полостнов строго поднял голову:
— Телесные наказания запрещены! Не старый режим!
В толпе согласились:
— То-то и оно — не старый… Молодой ишшо…
— Навоз… Навоз, конешно… Без навозу — куда же?.. Да иде его взять?
129
А жизнь с Павлом не получалась. Он ждал от нее порыва — как тогда, в вагоне, как тогда, в начале войны. Она же отгораживалась от него все больше потому, что железная дисциплина партийных тайн отдаляла ее не допуская до особенного всесокрушающего откровения, которое, собственно, и есть любовь.
Две солдатские койки стояли рядом, не соприкасаясь. Она не сказала ему о странном визите Коршунова по той же причине, по которой не сказала Коршунову, кто ее муж. Мир поделился на белых и красных, на прошлой и будущее. Посреди не было ничего. Посреди было и, и стоящее, которое предстояло изжить, преодолеть, превозмочь, перешагнуть. Но оно не изживалось, не преодолевалось, не превозмогалось и не перешагивалось. Оно было жизнью — существованием на земле.
Должно быть, Коршунов все-таки был лазутчик. Деникин неудержимо идет на Москву. Республика должна быть готова ко всему, даже к подполью. Уже напечатаны фальшивые царские деньги, чтобы обеспечить работу подпольщиков. Возможно, и она останется в подполье. Может быть, снова понадобится вывеска «Артур Берг и сыновья, металлические заводы». А Павел? Павел мешал ей тем, что она не могла, не имела права говорим, с ним об этом. Иногда ночью она приподнималась на локте, прислушиваясь, как он посапывает в усталом коротком сне. С кем он? Кто он? Он голодал, как и все, и приносил домой из своего ВСНХ паек — мокрую кашу в кульке из газеты.
Сало, подаренное Коршуновым, она разделила на шесть кусочков и раздала в Совнаркоме. Все были рады, все веселились, все благодарили, но никто не спросил, откуда эта роскошь. Никто не хотел знать откуда — все хотели есть. Она хотела отдать и свою долю, но пожалела Павла. Павел спросил — откуда. И тогда она соврала: паек. Павел поверил. Паек так паек. Иногда на паек давали четверть фунта паюсной икры, попахивающей старым рыбьим жиром. Республика выметала на буржуйских подвалов запасы.
Павел заедал сало мокрой перловой кашей и читал какие-то запутанные чертежи. Ему, как спецу, работающему по ночам, полагался лишний фунт керосину.
— Юленька, когда все уладится, поедем на Южный завод. Я не рожден чиновником. Восстановим прокатный стан. Замечательный металл можно будет катать на Южном заводе…
Ее не занимал металл. Ее занимало то, что Южным заводом владел Коршунов, а Деникин шел на Москву, оставляя коршуновские владения у себя в тылу.
*
Павел Кордин положил газету, разгладил ее, будто набираясь воздуха перед нырянием.
Юлия Семеновна чувствовала, что сейчас он начнет брюзжать, но не показывала виду. Павел Кордин улыбнулся:
— Наркомпрод нумер сто восемь дробь бэ три октября восьмого дня… Об использовании желудей как суррогата хлеба… Следует отметить на возможность использования желудей при хлебопечении… Отметить на возможность — хорошо сказано…
— Что ты хочешь? — не выдержала она.
Кордин читал дальше:
— Главная составная часть их — крахмал… Необходимо, однако, указать, что в желудях, кроме питательных веществ, имеются и вредные дубильные… Видишь, Гегелева диалектика, наконец, обрела…
— Прекрати, — зло, сквозь зубы, перебила Юлия Семеновна, — я не хочу тебя слушать!
— Ну, хорошо, — кивнул Павел Кордин, — я не стану читать, как вымачивать желуди… Посмотри, сколько революционеров подписали этот декрет! Раз, два, три, четыре, пять!
— Слушай, Павел, — вздохнула она и села, — я удивляюсь, как это тебя до сих пор не расстреляли? Мы окружены интервентами! Страна разрушена! Что ты хочешь — чтобы все сразу?
Он мягко улыбнулся:
— Нет, Юленька, это вы хотите, чтобы все — сразу…
— А ты? Ты что хочешь?
Павел Кордин не хотел спорить. Он снова прочел про себя предписание номер сто восемь дробь бэ три и серьезно сказал:
— Подписали это пять человек… Член коллегии наркомпрода А. Смирнов, начальник управления заготовок В. Сенин, управляющий каким-то техзагототделом Дм. Бунинский… Дм. Видимо, очень себя ценит — этот Дм. Ты не находишь?
Она возмутилась, но он продолжал:
— Погоди, погоди! Еще не все. Еще заведующий продинспекционным подотделом товарищ И. Мирошников и, наконец, чтоб никто не сомневался, с подлинным верно — заведующий отделением Гофман! Ну, если Гофман, тогда все будет хорошо… Пять подписей под инструкцией, как отмачивать желуди… Я хочу сказать, что, если так пойдет дальше, не хватит и желудей…
— Да, — сдержалась она, — многовато… Но в этом ли дело, Павел? Почему ты цепляешься за мелочи? Почему ты ничего не хочешь видеть, кроме этих нелепостей, от которых мы освобождаемся!
— Нет, — вздохнул Павел Кордин, — вы от них не освободитесь никогда…
— Почему?
— Потому, что у вас в руках — паек… И все люди, которые никогда не умели заработать себе на кусок хлеба, поняли простую вещь — оказывается, достаточно объявить себя красным, и тебе дадут паек… Сенину — паек, и Мирошникову паек, и
