Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
И вспомнил, что Троцкий тогда, в Кадетском, сулил хлебом накормить Россию. Вспомнил и сокрушенно усмехнулся: а ведь накормит…
119
Тяжелый артиллерийский снаряд грохнулся неподалеку, взметнулась земля, Юдифь прижалась к брустверу. Суровцев, прикрыв руками затылок, повалился на нее сзади.
— Убирайтесь! — закричала Юдифь.
— Идите к черту, — зарычал Суровцев, подминая ее под себя.
Новый снаряд разорвался ближе, их засыпало землей. Юдифь съежилась, он стал стряхивать с себя землю. Нос его случайно уткнулся в ее затылок, и он почувствовал далекий, как с того света, запах хороших духов — вымытый, выветренный запах, которого, может быть, и не было, но который все же был. Суровцев вскочил и заорал, рвя горло:
— Петренко! Санитаров комиссару!
Третий снаряд упал подальше, Юлия Семеновна очнулась:
— Я жива.
— Прекрасно, — сказал Суровцев, — вы можете двигаться?
Юлия Семеновна встала на ноги:
— Могу.
В окоп влетел Петренко:
— Ваше благородие! Товарищ командир! Кныша убило!
— Лошадь! — закричал Суровцев.
— Так что Гнедой убитый…
— Хорошо! Оставайся с комиссаром!
Он побежал, пригибаясь, по полю в лощинку, где Петренко привязал лошадей. Его конь не был убит, Петренко ошибся. Взмыленный и как будто поседевший от ужаса, Гнедой бесился, рвал повод, которым был привязан к небольшому дубу. Петренкин Буланый, опустив голову, дрожал в коленях. Убита была лошадь Юлии Семеновны.
Гнедой гоготал с визгом, пучась кровавыми глазами. Суровцев с разбега вскочил на него, и — странно — конь успокоился. Суровцев, не слезая, развязал повод и поскакал назад, к окопу:
— Петренко! За комиссара отвечаешь головой! Ее лошадь убита!
И помчался по полю в третий эскадрон, которым командовал Кныш.
— Куда? — закричала ему вслед Юлия Семеновна. — Куда?
— Так что — в третий, — почтительно произнес Петренко. — Кныша убило.
Штук сорок пуль просвистело над головой, и вдогонку им затарахтела пулеметная очередь. Стреляли из-за лощинки. Там заржал, Петренкин Буланый.
— Комиссар, — тревожно проговорил Петренко, — чуете, комиссар? Это — беляки… Обходят… Чуете? Беляки прорвались…
Снова свистнули пули. Петренко вытащил тяжелый офицерский наган и, не церемонясь, толкнул Юлию Семеновну в землю:
— Лежить, комиссар, лежить…
Он прижал ее боком к брустверу, будто стараясь запихнуть под землю.
— Тихо, комиссар…
С десяток всадников выскочили из лощинки и понеслись вдоль окопа, поблескивая шашками.
— Тихо, — шептал Петренко, — може — проскочут.
— Стреляй! — тоже шепотом крикнула Юдифь.
— Яке там стреляй! Тихо!..
Она протиснула руку к футляру, пытаясь достать маузер. Петренко расстегнул деревянную кобуру на ее боку, потащил оружие, не глядя:
— Держить… Тильки не стреляйте.
Маузер был тяжел и мазался жиром. Юлия Семеновна выставила его перед собою. Всадники проскакали.
Юлия Семеновна напряглась и неожиданно и неумело щелкнула курком.
Маузер не выстрелил.
*
— Я должен был сохранить полк, — сказал Суровцев.
— Это предательство! — закричала Юдифь, побелев от гнева.
Суровцев был невозмутим:
— Выбирайте слова… Посмотрите на карту… Мы выдвинулись слишком далеко…
— Да! Далеко! Солдаты революционной армии оказались смелее своего командира!
— Мадам, — сказал Суровцев, — должность комиссара не предусмотрена ни одним военным уставом. Я не знаю, как реагировать на вашу истерику.
— Ах, вот вы как заговорили! Оставьте ваши юнкерские замашки! Вы будете отвечать перед революцией за отступление!
Суровцев вздохнул:
— Юлия Семеновна, взгляните на карту. Правый сосед не двинулся с места… К нам в тыл вошла конница… Мы были окружены… Возвращение на позиции — это удача… Я удивляюсь, почему нас не изрубили…
— Вы удивляетесь! А я не удивляюсь! Белые были ошеломлены нашей наступательной силой! Они просто не смели зайти к нам в тыл.
Суровцев достал серебряный портсигар, раскрыл его и стал крутить самокрутку:
— Дивизией белых командует генерал Крылов. Я служил у него и знаю… Он бы…
Она перебила:
— Может быть, вы и сейчас у него служите?
Суровцев побелел:
— Во всяком случае, сударыня, я служу не у вас. И отвечать за свои действия я буду не перед вами!
*
Юдифь не удивилась, что ей так легко удалось арестовать Суровцева.
Красные бойцы смотрели на своего командира тихо, исподлобья, как нашкодившие. Суровцев старался не глядеть никому в глаза, и это его старание воспринималось с облегчением.
Петренко кинулся было на защиту, но Суровцев приказал негромко:
— Афанасий Иванович, отставить. Там разберутся.
Вера в революционную справедливость была велика.
Арестованного командира полка посадили в бедарку, рядом села комиссар.
— Кого же вы оставляете командовать? — спросил Суровцев.
Она не ответила. Четыре конармейца поскакали в конвое.
Суровцева привели в вагон чрезвычайного комиссара без ремня, без сапог — в калошах, надетых на шерстяные носки.
Коба сидел за столом, на котором лежали карта и растрепанные мятые бумаги, придавленные тяжелым офицерским наганом.
— Поручик Суровцев, — брезгливо сказал Коба, не поднимая головы, — нам некогда вас расстреливать… Извините… Как-нибудь в другой раз…
Суровцев стоял вытянувшись. «Хочет, чтобы я застрелился» — подумал он, увидав тяжелый наган.
— Есть более неотложные дела, — продолжал Коба.
Он поднял голову и улыбнулся.
Суровцев не ответил на улыбку.
Коба встал:
— Вам придется принять начальствование над бригадой…
Суровцев опешил:
— Я никогда прежде не командовал даже полком
Коба подошел к нему и наклонил голову к плечу, рассматривая снизу вверх нечистое, заросшее лицо Суровцева.
Суровцев, подаваясь подбородком, старался выдержать взгляд.
— То, что вы никогда раньше не командовали полком, — добродушно сказал Коба, — вы блестяще доказали в бою… Попробуйте покомандовать бригадой… Может быть, у вас это выйдет лучше.
— Но бригада больше полка! — сказал Суровцев, ничего не понимая.
— Неужели? — улыбнулся Коба. — Видите, вас неплохо учили в Академии Главного штаба. Кое в чем вы уже разбираетесь. Это — немало.
И жестко добавил:
— Принимайте бригаду, товарищ Суровцев. И оденьтесь, как полагается революционному комбригу, а не бог знает как…
И пожал плечами, как бы подчеркивая неловкость, которую испытывает, видя человека без ремня и в калошах.
*
Когда Суровцев вышел, Коба сказал Иванову:
— Ну, что нам делать с такими пламенными революционерами?
И, не дождавшись ответа, повернулся к Юдифи:
— Поезжайте в Москву, товарищ Юдифь. Поезжайте… И благодарите Бога, что так легко отделались… Партия и без вас знает, как поступать с военными специалистами. Ваши девические порывы пригодятся в пьесках на военные темы, но не на войне…
— Товарищ Коба, — встала Юдифь, — я будут на вас жаловаться товарищу Троцкому!
Коба озабоченно сморщил лоб, но сказал весело:
— Не советую.
— Почему? — встряхнула головою Юдифь.
— Потому, что товарищ Троцкий вас расстреляет и правильно сделает… Нам нужны военспецы… А комиссаров мы всегда
