Александр Самойленко - Долгий путь домой

Вошел Гейтс. Положил перед генералом лист бумаги с текстом. Сказал разочарованно:

– Полковник безупречен. А жаль.

Генерал пробежал глазами по тексту, бросил на полковника завистливый взгляд.

– Повезло тебе, полковник, тут сказано, что ты можешь гордиться своими предками. Ты у нас потомок стрелков древнерусского войска или из оружейных мастеров…

– А вы из каких будете, товарищ генерал? – спросил загордившийся полковник, чувствуя явно облегчение: пронесло!

– У-у, у меня дела плохи. – Генерал достал из внутреннего кармана кителя сложенный вчетверо лист, развернул его. – Читаю тебе. Только ты, полковник, никому не говори, загрызут ведь! Итак, Зарембо – древний дворянский род, многие были воеводами и епископами. Мало того, мои предки были замешаны в убийстве польского короля. То бишь фамилия моя проистекает от эксплуататоров трудового народа и убивцев. Видишь, какой это зверь, генеалогический компромат!

– Но это же чушь! – взволнованно воскликнул полковник, изумляясь: как генерал полиции может придавать значение такой бредятине. – Это просто бред сивой кобылы!

– Не скажи… – многозначительно заметил генерал. – Это до той поры бред, пока он не упакован как надо и хода ему с умыслом не дадено! А когда пресса разнесет, что силовики региона, все сплошь из князьёв, царедворцев и прочих душителей трудового народа, травят кандидата в губернаторы, который десять лет вел регион по пути социально-экономических успехов, тут такая вонь подымется – до Москвы всё завоняет. И что тогда делать нашему начальству? Разбираться же никто не будет, кто от царского генерала идет, а кто от пролетария. А электорат… Он чью сторону возьмет, потомков графьев-князьёв или того, у кого бабушка прачка была? Вот ведь какая дьявольщина, понимаешь?

Полковнику стало нехорошо от такого глубокомысленного прогноза опасности, таящейся в бреде сивой кобылы. Он жалобно сказал:

– Егор Кузьмич, я мент, я ничего в этом не понимаю, то, что по нашей части положено – я сделаю. А насчет всей этой вони, я… увольте, тут же шею можно свернуть!

– О том и речь! Ты… – генерал навел, как ствол, указательный палец, на полковника. – По сугубо нашей части всё протопчи, стрельба на кладбище, пропажа чемодана, криминальные захоронения… чтобы у нас всё было бумажка к бумажке! СК, ФСБ, прокуратура по своим вопросам тоже всё отработают. Мы сегодня встречались, расписали, что – кому. Я тебе все карты открыл, чтобы ты знал, в каком формате дело находится. С Лядовым и Клычовым работай дистанционно, не спугни. Ситуация с геокомпроматом должны вызреть. Всё. Докладывай лично!

В садах вокруг дома Марии Владимировны пели соловьи. Сквозь яблони в открытое окно было видно, как в темно-синем небе медленно догорает закатная заря благословенного летнего дня. Бегемот, сидя на диване, смотрел телевизор, хвост его нервно подрагивал, как перед прыжком на мышь. Грим и Машенька склонились за столом над большим в кожаном переплете семейным альбомом, разглядывали фотографии рода Грушницких.

– Вот мой прадед, какой бравый, правда?

Со старинного фото на Грима строго смотрел высокий, поджарый, с тонкими чертами лица человек в генеральском мундире с какими-то наградами по всей груди. Позади него на стене угадывался портрет царя. Грима слегка передёрнуло, сегодня на рассвете он держал в руках мощи этого человека, и поручил вот этому графу Грушницкому стеречь деньги… Мария Владимировна заметила, что Грим вздрогнул.

– Ты опять в обморок собрался? Что ты так нервно на него реагируешь?!

– Ты же сама сказала, впечатлительный я, – попробовал отшутиться Грим.

– Фу, всё врешь ты! – фыркнула она, искоса посмотрев на Грима. Бегемот мяукнул и выпрыгнул в окно.

– Видишь, Бегемот тоже так считает. Ничего, всё тайное становится явным…

Грим отмолчался, делая вид, что очень увлечен разглядыванием фотографии, на которой были важный, с пышными бакенбардами мужчина в сюртуке с цепочкой от часов и женщина в богатом, до пят, платье.

– А это мои дедушка с бабушкой. Он в революцию уехал из России. Бабушка осталась, она беременная была, маму мою носила, он ей сказал, что время смутное, в дороге всякое может случиться и ей лучше остаться, родить здесь, а он потом их заберет… Бабушка родила мою маму, ждала-ждала, а дед не появился, исчез бесследно. То ли убили его в дороге, то ли он их бросил – неизвестно. А вот моя мама…

На Грима ласково, с нежной улыбкой смотрела молодая чудной красоты женщина с явными чертами лица Машеньки.

– Боже мой, ты просто копия своей мамы! – воскликнул Грим, уставившись на Машеньку.

– Какая грубая лесть! – отмахнулась Машенька. – Маме здесь тридцать лет, а я пенсионерка. Что, такая я хуже?

– Лучше! Ты лучше! – пылко сказал Грим. – Ты не пенсионерка, ты… графиня!

– Тьфу! – опять фыркнула Машенька. – Что-то заклинило тебя на этом графстве! Вот, смотри, а это мой папа…

Грим увидел портрет полковника КГБ… Задумался. Осторожно произнес:

– Граф, он же и полковник КГБ… Надо же, какой поворот.

– Да-a, это история для нас с мамой загадочная и печальная. – Машенька погладила ладонью портрет отца. – Мы с мамой не знали, что он полковник КГБ. Для нас папа был доктор исторических наук, работал замдиректора в НИИ истории и этнографии. Он часто и надолго уезжал, говорил, что в какие-то экспедиции. А потом нам сказали, что он был резидентом в Европе, работал с русской эмиграцией. Там его раскрыли и убили. Какой-то внук казачьего атамана папу застрелил. К нам генерал приезжал, всё рассказал, привез папины ордена, спрашивал, не надо ли нам чего. И подписку с нас взял о неразглашении, её срок кончился только в прошлом году…

– Да-а. А с мамой что?

– О-ох, – вздохнула Машенька. – Это вообще был такой кошмар… Мама как-то странно отреагировала на эту историю, она на папу, представь себе, обиделась. Всё возмущалась, терзала меня, мол, почему он её обманывал, спрашивала, как я думаю, была ли у него там женщина, а может там у него и дети были. Потом она начала ходить в КГБ с этими вопросами, кричала там, плакала, требовала раскрыть всё. Угрожала им, что, мол, в газету пойдет. И пошла, рассказала там, что она жена кэгэбэшного разведчика, которого убили в Париже, представляешь!?

Из редакции сразу позвонили в КГБ, те приехали и увезли маму в психушку. Мне сказали, чтобы я не волновалась, мол, ничего страшного, просто у мамы психическое расстройство, и ей надо подлечиться. Сказали, что через неделю я могу её навестить, а пока ходить не надо, у мамы сейчас обострение. Я и не пошла. А она там ровно через неделю умерла. Так они её сами похоронили, быстро, вроде как тайком от всех. Меня только к гробу уже на кладбище привезли, показали и закопали… Мне сказали, что подписка о неразглашении на меня тоже распространяется и продолжает действовать. Вроде как дали понять, чтобы я помалкивала…

Она замолчала. Грим, впечатленный услышанным, сидел, нахмурившись. Так, прижавшись плечами друг к другу, они долго молча смотрели в окно, в синюю ночь, в которой самозабвенно перекликались трелями счастливые соловьи…

Поодаль от школы на скамейке сидел человек в круглых, как у черепахи Тортилы, очках, с набок съехавшей на лысине мятой кепочке. Сидел, сжимая ногами потасканный портфельчик и постукивал по ладони свернутой в трубку газетой. Натуральный ботаник. Или провинциальный учитель. Это был Клычов. Он с утра пораньше обосновался на этой скамейке напротив входа в школу в ожидании директора и сейчас, от нечего делать, наблюдал за молодой полной бабёнкой, которая нервно вышагивала туда-сюда у входных дверей в школу. За углом, переминался с ноги на ногу, будто ему было невтерпёж по малой нужде, юный обалдуй. То и дело он, вытягивая, как тощий гусак, шею, выглядывал из-за угла и отрицательно качал головой женщине – директора пока не вижу! Клычов понял, что толстая – мамаша этого прыщеватого акселерата, и сейчас будет сцена дачи взятки за выправленный аттестат.

Директор шагал широко, весело, беспечно, радуясь солнцу, зелени, вообще своей молодой удачной жизни. И, двигаясь так, ударился в полненькую, которая встала перед ним стеной, цепко ухватила его под локоть, что-то зачастила. Директор склонился к ней ухом, согласно кивал, по всему было видно, понимал суть происходящего. У входных дверей они стиснулись плечами и бёдрами, скрывая от любопытствующих свою манипуляцию. Но Клычов увидел, как конверт белой птицей юркнул во внутренний карман пиджака директора. Теперь была его очередь. Он подхватил свой тощий, явно пустой портфельчик, и двинулся в школе. Полненькая была вся в неге от удачи, расслабленная, будто директор школы только что доставил ей большое женское удовольствие.

– Что, взял? – спросил Клычов, прохода мимо. Женщина в ужасе отпрянула от него. В школьном вестибюле он прислушался и пошел на звук шагов директора. В школе не было ни души, только топающий директор и неслышно идущий вслед за ним Клычов. Он поднялся на второй этаж, в середине коридора в открытой двери мелькнула спина директора. В его приемной Клычов постоял немного, прислушиваясь. Услышав, что директор сел в свое кресло, Клычов шагнул в кабинет, натянув на лицо радостную улыбку.