Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева
Низко висели над головой крупные звёзды, обещая назавтра день ясный и тёплый. И крупными же звёздами — близкими, голубыми — светились в темноте ночи окна родного дома. Манили, зазывали.
«Спать давно пора, а они всё в «ящик» лупятся…»
Прикурив, Лёшка снова растянулся на скрипучей кровати.
«Ах, Таня, Танечка, Танюша, краше не было в селе…»
Вздохнул.
Сигарета, так и не разгоревшись, быстро потухла. Зажигать по новой не стал.
— Зырянов! Тебе письмо!
Письма ему приходили только от тёти Оли, и Лёшка потянулся за конвертом, белым мотыльком вспорхнувшим в вышине, но Серёга-почтарь отдавать его не спешил.
— Нет-нет! Пляши!
— Да ну тебя! Давай сюда! Это от тётки, — поспешил объясниться.
— Э-э нет! Вот уж это точно не от тётки! Пляши: оп-па, оп-па! — и Серёга ритмично ударил в ладони.
Письмо ошеломило, как снег на голову летним жарким днём. Оно было от Татьяны, и несколько дней кряду Лёшка не знал, как теперь ему быть.
Поначалу он однозначно решил, что отвечать вовсе не будет. К чему? Однако всё сложилось как-то само собой, и он настрочил вдруг ответ — простой и как будто ни о чём. Лишь в конце приписал: «Привет мужу!»
Второе письмо пришло неожиданно скоро.
«Какому мужу? С чего это ты, Зырянов, решил? Не было никогда и нет!» — явный протест и возмущение высказались ею в самом начале прямо и открыто, а в остальном — все слова были осторожны и вроде как даже случайны.
Татьяна и в последующих своих письмах, частых и пространных, не писала ничего лишнего. Ни чувств, ни эмоций. Этакое обязательное послание-отчёт сестры брату, которого она искренне поддерживала и которому непременно дописывала в конце, чтобы берёг себя.
А жизнь преобразилась. Ярче начало светить солнце. Солдат вдруг стал более осторожен и внимателен.
От письма к письму Лёшка срывался и писал ей длинные благодарные ответы, в которых пытался передать всё то старое, что когда-то мечталось сказать, и всё то новое, что скопилось за эти годы. Эти искренние и откровенные письма писались им постоянно лишь мысленно, а в конверт он вкладывал очередную писульку-записку брата сестре, что всё у него нормально, что всё у него путём.
Поздней осенью, на переломе к зиме, Зырянов демобилизовался, но ехать домой не спешил. Вначале он решил, что останется по контракту, к чему, впрочем, давно был готов. Однако в душе внезапно угнездилась незнакомым ранее чувством зыбкая неуверенность. И он растерялся. Тогда появилась другая мысль — уехать куда подальше, где его никто не знает. Куда именно — он, разумеется, и ведать не ведал.
Лёшка маялся в нерешительности и неопределённости своего будущего, а по ночам настойчиво стал сниться оставленный, брошенный им сад. Решилось же всё очень просто.
Последнее Татьянино письмо он сутки таскал в кармане, не читая. Это было совсем не похоже на него. Обычно все её письма прочитывались им всегда сразу и залпом, а это прочёл только на следующий день.
Когда же он прочитал рифмованные строчки, то смысл их уяснил не сразу, столь неожиданные были они:
А снег дымом, дымом —
Белою стеной.
Снова мой хороший
В стороне чужой.
Сторона чужая —
Горная страна.
Солнышко там светит,
Но не для меня.
Милый мой, хороший,
Береги себя.
Лучиком закатным
Дотронусь до тебя…
И тогда Лёшка решил, что поедет домой. Распечатает свою хату, а потом уже будет всё остальное…
Распушились белой бахромой деревья вдоль трассы. Солнце, растворившись в морозной дымке, медленно плыло над полями, забелёнными снегами. И легко-легко катил автобус по плотно укатанной зимней дороге.
Зырянов сидел у окна и с детским нетерпением ждал, что вот-вот минёт последний поворот, а в низине появится родная деревня.
И вот поворот стремительно остался позади. С пологой горки рейсовый автобус скатился вниз и притормозил около обочины, утрамбованной ожиданием.
Широко распахнулась дверь.
— Выходишь? — спросил солдата незнакомый мужик.
— Выхожу, — Лёшка спрыгнул с подножки, но в самый последний миг, когда дверь должна была захлопнуться, впрыгнул в салон.
— Забыл чё? — водитель не спешил трогаться с места.
— Поспешил малёк, мне в Заречье.
Тёти Оли дома не оказалось, и он присел в ожидании на скамейку возле хаты.
— Никак приехал! Уж и заждались табя, соколик, уж и заждались, — Лёшка оглянулся на голос. На него остроглазо смотрела маленькая старушечка. — А чё и сидишь? Беги давай до своейной хаты. Тама табя ждут-пождут.
Лёшка поднялся, чтобы уйти.
— Меня-то, чё ли, не признал? — старушка поинтересовалась весёлым голосом.
— Не-а… — согласился.
— А нехай! — в голосе всё те же задорные нотки. — Беги-беги, лугом беги… Тропиночка хорошая набита. Быстренько, небось, добегишь, соколик наш.
Заснеженный луг по широкой плотной тропе Лёшка пересёк скоро. Перемахнул по льду речку. И быстро вышел на знакомую деревенскую улицу.
Хату свою он увидел сразу. С не заколоченными крест-накрест окнами. С распахнутой настежь дверью. В морозную синюю высь прямым столбиком тянулся над хатой дымок. Самый настоящий живой дымок…
Защемило сердце; он ускорил шаг, на ходу подбирая искренние слова благодарности и любви, которые непременно должен сказать крёстной матери. Вдруг словно что-то случилось со зрением: перед глазами всё поплыло, обрушилось зыбким блуждающим наваждением — на крыльцо выскочила молодая красивая женщина.
— Лёша-а! Лёшенька-а! — Татьяна заливисто смеялась и бежала навстречу.
Зырянов отчётливо помнил тот безумно счастливый день. Помнил и то, как Татьяна, наивно и искренне, как дитя, радовалась тому, что сумела приготовить для него столь неожиданный сюрприз: оживить его дом!
Она смеялась над собой, рассказывая ему до мельчайших подробностей, что вот уже две недели печёт пироги.
— Всю округу досыта накормила!
И каждый день, каждый час, каждую минуту ждала.
Помнил он и тот первый, до одури опьянивший аромат её тела: хлебный, парной, непривычный ему вовсе и удивительный.
Утром, только-только забрезжил поздний зимний рассвет, она вдруг расплакалась. От тех безудержных, внезапных слёз Лёшка растерялся:
— Ты чего? Что-то случилось, да?
Он осторожно гладил её по пышным волосам, а Татьяна уткнулась ему в плечо и сбивчивой скороговоркой зашептала:
— Я — плохая, ужасно плохая. Прости меня, прости, Лёшенька… Это ж я должна была быть такой…
— Какой? — он искренне недоумевал.
— А вот такой чистой… Понимаешь? Я должна быть, а не ты!
Только мог ли он в чём-то упрекнуть её? У него и в мыслях ничего подобного не
