Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева
Краснуху отвязали от крыльца и потянули в сторону. Корова спотыкалась, мычала, задирала высоко голову, тыкалась влажным растерянным взглядом в Зырянова, который вдруг испытал такую пронзительную пустоту вокруг и такую оторопь на сердце. Подспудно он, ошеломлённый происходящим, ещё надеялся, что всё, наблюдаемое им и пронизанное желтушным цветом горечи, — неправда.
Всё произошло в мгновение ока: Краснуха утробно взвыла, дёрнулась большим телом и грузно ухнула наземь…
Помутнело в глазах, заскулило сердце, но абсурд происходящего был непостижим. И нудно зудело в висках.
Зырянов бросился вон со двора. Лихорадочно рванул на себя калитку, вбежал в сад и упал на траву. На разрыв билось сердце, стонало, бедное.
И рыдала, рыдала над деревенской улицей утробным голосом тревожная горлинка:
Травушка-муравушка,
Шелково полотно,
Укрой мою головушку:
Нести, ой, тяжело!..
Ой, да зыбь-кручинушка
Сердце моё рвёт.
Матушка — сыра земля,
Ой, да не берёт…
…Распластавшись на земле, с подвёрнутой неестественно ногой, он лежал долго. Кажется, вечность.
Онемели конечности, задубела кожа, голова налилась свинцом. Саднил в боку от раны рубец — впился острой гранью камень, но он ничего не чувствовал — запретил себе чувствовать, и чтобы ни боли, ни холода.
Терпеть, только терпеть. Он должен всё стерпеть!
Лёшка знал, что должен лежать пластом не просто тихо — онемело, как бревно, как колода. Ты — мертвец, Лёха! Иначе не выжить.
Над ним кто-то склонился. Влажно дыхнул. Что-то прокричал гортанно по-своему. Хихикнул. И сыпалась над ним дробью брань злая, бешеная. Отчётливо услышал, что рядом передёрнули затвор.
Пронеслось молнией: «Онемевший палец на курке — и хотя бы раз, пусть всего один раз, но он успеет нажать…»
Выстрела, однако, не раздалось.
Невыносимо зудел шов, но — тихо, Лёха, тихо… Тебя больше нет! Тебя сейчас нет! И нет места ни угнездившейся, разбухающей боли, ни бегу мыслей. Ты — мертвец, Лёха! Иначе не выжить.
Кто-то по-русски, с акцентом, вопросительно бросил:
— Может, обшарить? — в ответ со стороны громко и резко по-чеченски. Переспросил: — Чё он?
Рядом другой враждебный голос:
— Хасан говорит, что не надо. Это разведчики. У них с собой ничего нет. Забери только автоматы, — сказал снисходительно.
— Смотри сюда — офицер! Кажется, дышит! — и тот, с акцентом, позвал: — Хасан, здесь живой!
Внутри всё напряглось. Тени вихлялись над ним. Догадался, что кто-то подошёл ещё. Не один. Спросил:
— Куда ранен? — голос властный, грассирующий.
— Ноги все в кровище.
— Может, добить его? — как затвор, хищно клацнул зубами.
— Оставь, пусть подыхает, — и глумливо загоготали хором.
Сжав зубы, Лёшка вслушивался в тоскливые удары сердца. И вдруг — выстрел. Внезапный. Одиночный. В упор. Следом — животный смертельный выкрик. Совсем рядом грузно рухнуло тяжёлое тело.
Ухнула земля, и, вибрируя волнами, звук подкатил, впился в висок, ударил в уткнувшееся в мелкие камушки лицо.
— Хасан! Шакал Хасана убил! Убил… Хасана… — хрипато, с надрывом закричал тот, с акцентом.
Сквозь шум и гвалт Лёшка догадался, что автоматная дробь остервенело кромсает сильное молодое тело старлея. Чёрной болью отозвалось всё внутри. Шальные пули просвистели совсем-совсем рядом. Но ты — мертвец, Лёха. Ты — мертвец.
Осторожно вдыхая сырой запах влажной земли, уткнулся носом в твердь. Толчками улетучивалась боль, предательски, до исступления пронзавшая онемевшее тело.
Глаза плотно закрыты, только одни уши — самый живой, самый обнажённый орган. Очень-очень напряжённо, вычленяя каждый отдельный звук, вслушивался во всё, что доносилось.
Нервный гортанный галдёж стих. Кажется, ушли, но шмелиным жужжаньем продолжали ещё гундеть голоса со стороны.
Лёшка, преодолевая неимоверное напряжение, оставался лежать пластом. Ты — мертвец. Иначе не выжить.
Стемнело. Не промаячили зыбкими тенями синие долгие сумерки: южная ночь внезапно обгрызла сизые остатки дня глухой мглой, и упал чёрным пологом на землю тяжёлый морок; вот-вот, пробиваясь в прогалы туч-демонов, заискрятся игольчато звёзды, яркие, большие; и выплывет следом луна спелая, как перезревшая дыня-»колхозница».
И тихо-тихо…
Попытался шевельнуться — онемевшее тело не подчинялось. Снова попытался — и только тут понял, что на нём кто-то лежит, похолодевший и отяжелевший. Попробовал сгрудить своё одубевшее тело, собрался и с трудом сумел сбросить груз. Опрокинулся на спину. Свободно вытянул ноги. Полежал. И, с натугой превозмогая собственное окостенение и навалившуюся слабость, приподнялся.
Пристально вгляделся в того, кого только что скинул с себя. Это был Костик Донцов: волосы льняного цвета сбились в тёмный ком…
Ощупал своё тело — вроде цел. Догадался, что влажное кровавое пятно на спине — не его, Костика.
Во рту — сушь, сглотнул жёсткую каплю кислой слюны.
Рядом лежал ещё кто-то из ребят: раскинул крестом руки, устремился быстрым взглядом в звёздную высь. Пугающая тьма застывших зрачков. Отдельные черты знакомого лица незримо изменились.
По-пластунски, предельно осторожно отполз в сторону. Снова прислушался, присел. Машинально погладил автомат, на котором плашмя пролежал всё это время. Проверил — не пустой. Это уже хорошо…
Мысль живая, стремительная: «Плюс два рожка, у ребят надо забрать, что найду».
Зевластым псом сторожила враждебная, затаившаяся округа.
Вслушался пристальнее. Сквозь слабое «двезь-дзень», бьющее в ушные перепонки и рвущее тревожно настороженную тишину, отчётливо пробивался шум воды.
Вспомнил: по карте здесь должна быть река — быстрая, горная. Только пройти этот густо заросший орешником пролесок.
Обжилась на тёмном небе луна: вспыхнула медным щитом, высветила близкое пространство, опутанное чёрной сетью тонких кривых стволов.
Ночь провёл, не смыкая глаз. Просто встревоженной птицей клевал носом. Ослеп-отемнел, и всё слилось в одно — в напряжённое ожидание.
Он догадывался, что уйти те далеко не могли. Они точно где-то рядом. Вероятнее всего — у реки. Там переправа. Переправу выследили: их группа шла в засаду.
Утром только-только забрезжило, и обнажилась нагая синева — глянцево заблестели росы на травах и листве.
Огляделся. В высоком, пробивающем сквозь чёрную сеть густых ветвей небе быстро погасла последняя звезда.
Вслушался — тихо вокруг, лишь шумела и шумела близкая река.
Чутким и осторожным зверем, не нарушая сторожкой тишины, выбрался из зарослей лещины. Стремительно пересёк открытое пространство и залёг на краю обрыва. Стал наблюдать.
Внизу, около подножья подковообразной скалы, тлел костерок, у которого, скукожившись, сидел человек. Сизые клочья дыма лёгким шлейфом тянулись к реке. Рядом высокой тенью маячила фигурка, явно озирая и выслушивая округу. Неподалёку, ближе к скале, вповалку лежало человек пять. В стороне, обёрнутый плотным коконом, кто-то. Похоже
