Америго - Арт Мифо

дверью еще два раза топнули, потом она тихим зевком открылась наружу. Внутри, вопреки его ожиданиям, стоял почти непроницаемый мрак. Из темноты появился молодой человек – по виду старше Уильяма на пару лет, с плоским, смугловатым лицом и едким выражением, волнистыми черными волосами; должно быть, он происходил не из Аглиции.

Уильям спросил сразу же:

– Как ваше имя?

Человек в проеме оглядел его недоверчивыми темными глазами, почесал в затылке.

– Хозяин апартамента – мистер Баркли, – ответил он, и на Уильяма зверски пахнуло. – Он сейчас на рабочей смене. Если вы хотите спросить его лично, обратитесь в дневное время. Желательно – с одиннадцати… нет, двенадцати часов, – поправился он, качнувшись вперед (кто-то пихнул его в спину), – до пяти… я имел в виду, шести вечера, – закончил он раздраженно.

– Сколько же он работает? – удивленно спросил Уильям, хотя это его не очень-то интересовало.

– Он трудится по добровольному назначению, ради дополнительных выплат, – деловито пояснил человек. – И ради будущих высших Благ, разумеется.

– Выходит, ночью этого Баркли здесь нет, – заключил Уильям. – А вы мне доставляете неудобства. Мой апартамент – за стеной. Вы… Как ваше имя?

– Я – Ватари Аки, – последовал равнодушный ответ. – Ватари-сан.

– Вы доставляете мне неудобства, Ватари-сан, – как можно убедительнее (и громче) повторил Уильям. – Не могли бы вы попросить ваших…

Он замолчал, подбирая в уме действенные слова. За спиной Ватари мрак превратился в сумрак, и там начали мелькать другие молодые люди, полураздетые юноши и девушки, поглощенные непонятными приготовлениями; всего человек семь или восемь, и каждый держал что-нибудь в руках. Уильям бессознательно насчитал три футляра для ручек, двое громоздких очков, три стопки листов, четыре стула, пять флаконов с маслом и шесть склянок. По воздуху плавала переносная лампа. Люди оглядывались на Уильяма, но при этом не обращали на него никакого внимания. Потому он так и вздрогнул, когда один из них замер прямо в свете лампы и возликовал:

– Смотрите-ка, кто припер! Малыш Левский! Где же твои Блага, малыш Левский? Чего же ты не играешь теперь один, малыш Левский? Захотел наконец стремиться к сплочению? Не видать тебе его, как берега под ногами!

Лицо говорящего в первый миг казалось вымотанным и совершенно невыразительным, но при этих восклицаниях на нем проявилось настоящее, несдержанное, детское злорадство. Уильям был напуган. Решимость, которой он набрался за день, едва не утекла вся в один момент; но рабочее лицо навело на него последний – вероятно, предупредительный – взгляд и пропало из виду. Смуглый Ватари противно ухмыльнулся: он начал догадываться.

– Забавитесь, что стены еле дышат, стучите в пол, читаете эти школьные тексты! – выпалил, уже не мешкая, Уильям.

– Мы не читаем таких текстов, – гордо ответил Ватари, и кто-то в апартаменте в знак солидарности брякнул склянкой. – Школьные тексты – для полоумных стариков. И праздных бездельников вроде тебя. Кланяйтесь себе всю жизнь старым текстам, а угождать творцам будем мы. И на Америго прибудем мы.

– Какой Америго? – взвыл Уильям. – Вы доставляете мне неудобства!

Ватари брезгливо вздернул верхнюю губу.

– Мы производим новую литературу. Высокую, низкую – это все равно. Мы, конечно, не писцы – или как их называют. Но не важно. Довольно с нас старых книг! На что эти бесконечные нравоучения? Нам нужно будущее! Надеяться и ждать – надоело. Мы заслужили знать. Мы любим Создателей – по-серьезному, и доказать не боимся, не то что эти… благоразумные! Почему это мы не должны слушать мудрые слова возлюбленных? Старики больше не получат с нас ни кораблеона.

– Я…

– Ты-ы-ы… А ты – кто ты? – спросил Ватари с издевкой. – Может, ты Господин? Может, ты достоин указывать нам, как жить, как сплачиваться на Корабле? Э, нет, по твоему виду не скажешь! Проваливай!

Уильям не сдавался.

– Пассажиры! – закричал он во тьму. – Пассажиры в апартаменте! Я должен поговорить с вами! Вы доставляете мне неудобства!

Ватари вздохнул. Позади него раздался краткий женский смешок.

– Слушай, друг, – негромко, с прежним равнодушием сказал он. – Не донимай людей. Мне от тебя уже дурно. Иди в свою каморку и проспись, а не то я тебе покажу хорошего тумака.

– Я? Я донимаю людей? – потрясенно шептал Уильям, но дверь уже затворилась перед его носом, а потом, когда он в сердцах шагнул к этой двери, она приоткрылась еще раз и двинула его по лбу, перед тем как захлопнуться окончательно (что, наверное, могло быть сделано не нарочно), и тогда он крикнул: – Пропадите вы в злом Океане!

Он мало знал ругательств и сейчас повторил одно из тех, какими обычно пользовалась Мадлен Левская, однако сила этих слов, что было удивительно, ощущалась – и Уильяму стало даже немного легче; совсем немного, недостаточно легко. Он ринулся вниз по чужому парадному, скрипя зубами от досады и яростных идей.

Он не стал возвращаться в свой апартамент, а пошел вместо этого куда-то дальше по улицам Северной части и несколько часов бродил бестолковыми зигзагами; в конце концов они вывели его к ограде между палубами. Перейдя на Фривиллию, он двинулся к ее Западу и еще позже обнаружил на одной из улиц вход на небольшую площадь в лунном свете.

Все время он смотрел себе под ноги, но тут поднял голову и увидел прямо перед собой – посреди площади – силуэт какой-то необыкновенной статуи, закрывающий полумесяц над крышами.

Статуя воздевала обе руки к небу, как могло показаться, в отчаянии и страхе; ноги были подогнуты, словно она готовилась пасть на колени; под ногами у нее вырастал огромный рваный цветок, и фигура странным образом напоминала его гинецей, а высокий круглый постамент – стебель… на постаменте была вырезана какая-то надпись. Подойдя вплотную, Уильям с трудом разобрал ее: «ВРАГ КОРАБЛЯ – ПРЕДАТЕЛЬ БЛАГОРАЗУМНОГО ОБЩЕСТВА! НИЧЕМ, О ДЕРЗКИЙ УОЛТЕР, НЕ ОПРАВДАТЬ ТВОЮ ВИНУ».

И еще раз взглянул наверх, на гибель Уолтера Крамли, на его последний миг над неистовыми водами Океана.

«Мальчик с другой палубы… – думал живой Уильям. – Это его отправили за борт, и он превратился в статую! А я – кто я? Что я?»

Как ни удивительно, ни на площади, ни в окнах, ни на близлежащих улицах не было свидетеля этой встречи; не сводя со статуи безумеющих глаз, Уильям отступил от постамента на несколько шагов.

– О Элли! – воскликнул он с такой искренностью, словно та и впрямь могла его слышать. – Вот тот, кто был нужен тебе! Он совратил… нет, он убедил сотни умов, и он мог бы сделать то, о чем ты просила меня! А я – один! Я не способен убедить даже мою хозяйку, и в самой очевидной вещи! «Америго нет!» – говоришь ты, и я верю тебе, ведь ты – есть! И