Девоньки мои - Людмила Лаврова

– Это туда? На болота?

– Ага. Туда. Только там на болоте есть же нечего было. Да и как воевать, если ты ничего про противника не знаешь? Большим-то опасно было оттуда появляться в деревню. Тогда баба Маша и придумала по очереди хлеб носить партизанам. Маленькая была, чуть постарше тебя, а умная. Мама ее пошила девчатам одинаковые платья и косынки. Чтобы не поняли, кто есть кто. Как кто-то из них в лес уходил, на дворе у нее бегала другая. Чтобы думали, что дома она. Младшие только ходили в лес-то, их за людей не считали. А все мы, дети, внимательно смотрели, считали и разговоры слушали. Кто постарше, по-немецки понимали, потому что в школе учили до войны. Слушали внимательно, а потом пересказывали старшим, а младшие уже носили новости на болота.

– Баба Саша, а страшно было? – Алина повернулась к молчавшей весь день Александре Матвеевне.

– Страшно, Алиночка, очень страшно. Леса-то мы не боялись. Все здесь хожено-перехожено. И болото тоже свое, все мы там знали. И где клюква растет, и где посуху пройти можно. Страшно было, что если поймают, то всю семью… Никого бы не пожалели, ни старых, ни малых.

Алина затаила дыхание и тихонько спросила:

– И поймали? Кого-нибудь?

– Да где им, Алиночка! – рассмеялась баба Саша. – Мы маленькие были, да удаленькие.

Катя толкнула калитку и удивленно выдохнула. Во дворе было полно народа. Она почти никого не знала, кроме Федора и Василия.

– Ну что, мама, поклонились? – Федор обнял мать и кивнул остальным старикам.

– Как всегда. А вы могли бы и пораньше приехать.

– Так мы думали, что успеем. Вы сегодня рано ушли.

– Ладно. Катюша, командуй. Потом потихоньку перезнакомитесь.

Тот день лег в копилку Катиной памяти как один из самых значимых и самых хороших, теплых. Она внезапно почувствовала себя частью какой-то большой и очень крепко спаянной семьи. К концу дня она перезнакомилась со всеми, кто приехал в деревню, чтобы помянуть родных, которые ушли, и поздравить живых. Дети, внуки, правнуки… Малышня носилась по двору, иногда замирая, когда в небо взлетали звуки гармошки, заливавшейся в руках Федора, и все взрослые дружно запевали очередную песню, от которой становилось весело или грустно, но которую непременно почему-то хотелось петь вместе со всеми. И про платочек, и про батальон, и про Катюшу, которая особенно понравилась Алинке и ее повторяли снова и снова.

Баба Маша рассказывала поочередно обо всех семьях, которые жили в деревне перед войной. Катя слушала и понимала, что из тех, кого она увидела на фотографии в руках у Кирилла, до конца войны дожили только несколько человек.

– А как же, баба Маша? Родителей не осталось, а дети? Куда их?

– Как куда? По домам разобрали. Мама моя вот Глашу забрала к себе и еще двух ребятишек. Те маленькие совсем были. Это вот Тани с Сергеем дети. Мои брат и сестра. Брата уж нет, в прошлом году не стало его, сын его приехал и внуки, а сестра вон сидит, с дочкой рядом. Шестеро детей у нее, и все в люди вышли. Много таких ребятишек было, но никого из нашей деревни в детский дом не забрали. Все тут выросли.

– Это ведь тоже подвиг, – Катя задумчиво разглядывала на фотографии совсем молодых Татьяну с мужем. Она уже знала, что они были учителями в той самой новенькой школе, которую сожгли, уходя из деревни, фашисты. – Пусть и не в годы войны, а после, но подвиг.

– Конечно, Катюша. Ведь тяжело было, хоть и на земле.

Катя глянула на Алинку, которая, обняв за шею Глафиру Ивановну, что-то шептала той на ухо и подумала о том, какие же они счастливые, что живут здесь и сейчас.

Алина кивнула бабе Глаше и подбежала к матери:

– Мамочка, а почему ты плачешь? Мне баба Глаша сказала, что они даже в войну не плакали. Некогда было.

Катя смахнула слезы.

– А и правда, чего это я… Пойдем-ка самовар ставить! Там дед Коля настоящий принес. Пусть покажет нам, как его «заводить».

– Я только Кирилла позову, ладно? – Алина унеслась.

А Катя вошла в дом и осторожно поставила на лавку фотографию, которую все это время держала в руках. Она подумала секунду, а потом низко, как это делала баба Глаша, поклонилась.

– Спасибо… За все, что вы сделали… За то, что вы были…

Леночка

– Девочка, а что ты здесь делаешь? Где твоя мама? – Эля остановилась у лавочки во дворе, удивленно разглядывая ребенка.

Малышка сидела на скамейке совершенно одна. Все бы ничего, но на часах была уже половина одиннадцатого вечера, а на улице было совершенно темно.

– Что ты здесь делаешь? – Эля повторила вопрос, и малышка подняла глаза, крепче прижав к себе тряпичную куклу.

– Маму жду! – бровки сошли к переносице, и девочка сердито шмыгнула носом.

– А где твоя мама?

– Я здесь. Что вы хотели?

Эля обернулась и увидела, как из-за куста шиповника, возле которого стояла лавочка, выходит молодая женщина в халатике и с веником в руке.

– Ничего не хотела. Просто удивилась, что ребенок один на улице в такое время.

– Я не одна! Я с мамой! – малышка возмущенно насупилась.

– Теперь я вижу! – Эля улыбнулась. – Хорошего вам вечера!

– И вам! – женщина устало кивнула и вернулась к работе.

Эля поднялась по ступенькам и, открыв дверь в подъезд, оглянулась. Малышка баюкала свою куклу, что-то ей рассказывая и поглядывая в сторону мамы, которая тщательно обметала площадку перед подъездом. Только сейчас Эля заметила ведро, метлу и совок, которые лежали у лавочки. Странно… Она жила в этом доме почти месяц, но впервые сегодня увидела уборщицу. Еще в тот день, когда она первый раз приехала смотреть квартиру в этом доме, которую собиралась купить, Эля обратила внимание, что подъезд очень тщательно убран. Окна сверкали чистотой, на лестницах не было ни соринки.

– Очень чисто здесь.

– Да! – риэлтор, который боролся с замком, пытаясь открыть дверь в квартиру, тут же оживился. – Очень хорошая управляющая компания. Следят за домом.

Квартира Элю устроила, и она согласилась на сделку.

– Мамочка, очень светлая и просторная. Проемы широкие. Тебе будет удобно!

– А вам с Сережей и Митенькой?

– И нам тоже. Мамочка, четыре комнаты, как мы и хотели!

– Я рада, Эленька. А когда же переезд?

– Через недельку, мам. У меня сейчас завал на работе, да и Митя болеет. Вот как раз все успокоится и переедем.

Эля не стала говорить матери, что в квартире еще придется провести кое-какие переделки.