Шлейф - Елена Григорьевна Макарова

ее собственных детей, что они у нее по голяшкам протекли, а подросли — и голодом мрут», — тотчас две посылки в деревню отправил.

Розы в хрустальной вазе выглядели усталыми, Иринья подкормила их сахаром, авось подымут головы, — и вынесла в залу.

— Изящная подпорка, — захлопала в ладоши Ляля и прислонила грамоту к вазе.

— Тортик нести? — спросила Иринья у Федора Петровича.

— Погоди! Дождемся чаю.

Иринья ушла на кухню, налила себе щей, натерла чесноком горбушку, да вовремя спохватилась. За чеснок и нечаянное упоминание Бога ее ругают, но в целом семья хорошая. Слава Богу. И она сыта, и дети не голодуют. Привела ее сюда хмелевская Дуня. У той был адрес другой семьи, но Иринья за ней увязалась. Авось кто подберет. Несколько дней ждала от Дуни ответа, слоняясь по вокзалу и пугаясь милиции, даже если та была вдалеке совсем, — и вдруг видит, словно бы во сне, Дуня рукой ей машет, пойдем, мол, есть место.

Иринья высморкалась в подарок Федора Петровича. Как вспомнит — так в слезы.

«Что ваша знакомая умеет готовить из мясных и рыбных блюд»? — спросила ее Полина Абрамовна.

«Щи».

Та сделалась, что коршун, Господи помоги…

Помог. Хотя упоминать Его здесь ни-ни, уволят.

* * *

Явился Арон с продуктами, откупорил вино, выпил стакан залпом, заел сыром, сообщил новость — его выставила Йоэль.

— Шуля поможет. Отправь к ней жену на консультацию. Временно воздержись от поездок на Мертвое море… Перестаньте куролесить и читать меня вслух… Слова материализуются. Из-за вас на меня напал абиссинец.

— Какой абиссинец?

— Из статьи мадам Канторович.

* * *

Федор Петрович бубнил свое: …проявления любви, не направленные непосредственно на продолжение рода, сексуальные переживания детей… использование собственного тела в качестве объекта сексуальных переживаний… сексуальные извращения взрослых и подростков… онанизм, однополая любовь, поцелуи, свидания, стремление к совместному времяпрепровождению, наконец, половые сношения с сознательной целью не иметь потомства…»

Любопытная Иринья подглядывала из-за угла.

— Да, я пишу торопливо, — послышался голос Левы. Он рисовал Лялю чем-то красным и пачкучим, голова на весь лист, а кудри — самая Лялина красота — не уместились, ни один куделек на бумагу не попал.

— Мне хочется поскорее рассказать людям о том, что увидел, узнал, услышал… Не все же можно нарисовать!

Видимо, в тот момент, когда она выговаривала Арону за Мертвое море, Ляля выговаривала Леве за небрежность письма.

— Литература — не подписи к картинкам, — наседала Ляля.

— У вас широкий читатель, это накладывает особую ответственность, — поддержал жену Федор Петрович.

— Главное, чтобы меня любила Капочка, — рассмеялся Лева, глядя на ходики.

— Меньше, чем на два часа, не опаздывает, — вздохнула Полина Абрамовна.

— Ей позволительно, — ответил Лева.

— Адмиральской доченьке правила не писаны.

— Ляля, не задирайся, — урезонил ее дед Абрам.

— А все же — где границы законности любви с точки зрения коммуниста?

Федор Петрович все еще пытался направить беседу в русло нравственности. — Просветите! Вы среди нас единственный коммунист, — поморщился дед Абрам.

— Ленин считал, что избыток половой жизни не способствует ни жизнерадостности, ни бодрости.

— Теперь ясно, почему у меня иссякли последние силы, — хохотал дед Абрам. — Иринья, неси торт!

Иринья тут как тут. Мигом расчищен стол, принесен поднос с чайным сервизом.

— Давайте чпокаться по-марксистски! — призвал Шура Варшавский, отец того самого Шуры Варшавского, который попросил Арона выписать снотворное Алексею Федоровичу. У евреев вообще-то не принято называть детей по отцу, но при советской власти с этим предрассудком никто не считался.

— Когда-нибудь ты схлопочешь за свой язык! — пригрозила ему Полина Абрамовна.

Относительно Шуры она ошиблась. Тот, как и все, сидящие за этим столом, умер собственной смертью. Кроме Левы.

* * *

Сообщение от Арона: «Сплю в ванной».

Так и есть. Спит в ванной. Вместо подушки — пуфик с кресла, вместо одеяла — розовый банный халат. Айфон в руке.

«Ах, мне жарко, ах, я всегда одеваюсь в летнее!» Белокурая голубоглазая красавица опускается перед ним на колени. Арон открыл глаза. Никого.

— Явилась не запылилась, — произнес дед Абрам во всеуслышание.

Не нравилась ему гойская инвазия. Сперва коммунист Петров, теперь адмиральская дочь, вечно опаздывающая…

— Левушка, откупорь! — Белокурая красавица в крепдешиновом платье выставила на стол шампанское. — Чествуем лауреата социалистического соревнования Полину Абрамовну Канторович…

— Уже чествовали, — не преминул заметить дед Абрам, но тут с грохотом вылетела пробка из бутылки, полилось шампанское, — и