Константин Станюкович - Том 9. Рассказы и очерки

— Фрыштык* подавать, вашескобродие? Ариша постаралась.

— Спасибо. Не надо. А ты, Рябкин, не раскисай перед Аришей… Больше расстроишь свою жену… Постарайся для нее… Будь молодцом.

— Есть, вашескобродие! Известно — бабье сословье… Ревет! — проговорил, стараясь бодриться и показать себя молодцом, Рябкин.

Но голос его вздрагивал и пригожее его лицо подергивалось, точно Рябкин готов был зареветь.

В эту минуту, топая ножонками, в прихожую вбежал маленький мальчик лет трех, худенький, бледнолицый, с золотистыми кудрявыми волосами и прелестными, необыкновенно большими, темными глазами.

Это был тот «Виктор Викторович», о котором спрашивал отец вестового.

В первое мгновение мальчик остановился с разбега и загоревшимися глазами любовался мундиром, густыми золотыми эполетами и орденами на шее и на груди отца, и затем бросился к нему, властно поднимая ручонки и вытягивая губы, чтобы его подняли и поцеловали.

Виктор Иванович поднял, как перышко, ребенка и с какой-то особенной порывистой горячностью целовал его и с мучительной тоской взглядывал на это милое личико с большими, широко открытыми, не по-детски умными, проникновенными глазами.

Он понес своего ненаглядного «Виктора Викторовича» в гостиную, и мальчик, перебирая ордена, говорил:

— Ты не уедешь от нас, папа? Тебе позволили остаться с нами?

— Нет, милый… не позволили…

— Так возьми Вику с собой…

— А как же мама останется без Вики?

— И мамочку возьми… И Рябкина… И няню… И Аришу… И Шарика… И чижика… Всех… Всех возьми!..

Вместо ответа моряк крепко прижал к себе мальчика и, спуская его на пол, вынул из кармана игрушку.

Он завел мышку, и она побежала по полу, делая маленькие круги.

— О… папа… смотри!..

Мальчик в восторге присел на корточки.

Отец умиленно взглянул на Вику и, стараясь скрыть тоску, направился в комнату жены.

Но из дверей уже торопливо вышла, слегка переваливаясь, высокая матовой белизны брюнетка лет двадцати пяти, в мягком теплом капоте, прикрывающем заметную полноту ее талии.

Это была необыкновенно милая женщина, при виде которой точно светлело на душе за хорошего человека. Даже самый легкомысленный человек с невольным почтением глядел на эту скромную, слегка застенчивую красавицу, казалось, и не понимающую прелести красоты ее одухотворенного изящного лица, доверчивого и ласкового, и больших ясных правдивых глаз, опушенных длинными ресницами.

Сразу чувствовалось, что за такой женщиной нельзя было ухаживать. Ее только можно было полюбить безнадежно, завидуя счастливцу Загарину, у которого, далеко не красивого и не блестящего, такая жена, что даже кронштадтские сплетни не могли ее коснуться.

Все только дивились такой на редкость счастливой паре.

Почти с благоговейной осторожностью обнял Виктор Иванович жену и, поцеловав ее, хотел только сказать о несчастье — своем неожиданном назначении в плавание на три года, — как жена, крепко сжимая в своей маленькой руке руку мужа, словно бы не отпуская его от себя и точно все еще не доверяя тому, что сразу почувствовала, как только что увидела мужа, — спросила:

— Да неужели могли сделать такую несправедливость? Назначили тебя командиром «Воина»?

— Напротив… Блестящее назначение, Вера.

— Но ведь ты не хочешь его.

— Еще бы!..

— Отказывался?

— Разумеется.

— И все-таки… на три года?

Виктор Иванович махнул головой.

— Нет… Это невозможно! — растерянно проронила молодая женщина.

И, вдруг спохватившись, сказала:

— Ты, милый, голоден… Идем в столовую.

Загарин отказался. Он закусил в Петербурге.

И с необыкновенной нежностью промолвил:

— Ты лучше садись, Вера… Устанешь.

— Пойдем ко мне… Няня здесь с Викой… Расскажи, что министр сказал… Отчего тебя назначил…

Мышка остановилась. Мальчик схватил ее и подбежал к матери.

— Мамочка! Смотри какая!.. Папа привез… Он всех нас возьмет! — радостно кричал Вика.

И, показав матери мышку, отнял ее и вернулся к пожилой своей няне Матрене Петровне.

Вера Николаевна, казалось, все еще не могла поверить, что муж уйдет в плавание… Им всем так хорошо вместе…

«Все ли Витя говорил министру, чтоб остаться!?» — подумала она.

И, когда они уселись на маленьком диване в уютной, перегороженной японскими ширмами спальной, Вера Николаевна, стараясь скрыть от мужа душевное волнение, спрашивала:

— Ты говорил министру, что у нас Вика?.. Ты говорил, что скоро у нас…

И молодая женщина крепко прижалась к мужу, словно ища помощи, и продолжала:

— Ты говорил, что мы только четыре года женаты?.. Ты говорил, милый, что мы счастливы и не хотим расставаться? Говори… как тебя он встретил?.. Почему отказал?..

— Приветливо встретил и сразу огорошил. «Назначаю, говорит, командиром „Воина“, как одного из лучших капитанов. Надеюсь, довольны?»

— Изумился, милый?

— Да. Ты знаешь, до сих пор начальство не баловало вниманием. И вдруг: «из лучших»! Кто это мне удружил — перед министром — не понимаю! Не сам же выбрал… Однако подумал: верно, сейчас же отменит назначение… Желающих много… И сказал, что считаю себя вправе просить не назначать меня. Говорю, что семейные обстоятельства решительно вынуждают меня остаться здесь.

— Что ж он?

— Окрысился и грозно сказал: «На службе нет семейных обстоятельств!»

— Какое бессердечие! Да разве у него нет семьи? Нет детей? — воскликнула Вера Николаевна.

И слезы задрожали на ее глазах.

— Он не бессердечный… И не злой… И семья есть…

— Так как же не понимает семейных обстоятельств?

— Понимает и свои и чужие… Но у нас, Вера, нет протекции… И — знаешь — я не из ласковых телят… Не рассыпался в благодарностях за назначение… А в кабинете у министра было два старых адмирала да несколько штаб-офицеров… Он и хотел на мне показать, какой он радетель службы… Однако все-таки осведомился: «Какие такие могут быть семейные обстоятельства?..» Точно не знал, какие именно обстоятельства! — возбужденно проговорил моряк.

И, стараясь быть сдержаннее, чтоб не взволновать больше и без того взволнованную жену, Виктор Иванович продолжал:

— Ты поймешь, Вера, что не мог же я объяснять, что без тебя и Вики эти три года будут невыносимы… Да, верно, уж ему наболтали о нашем счастье…

— Ты прав, милый! — шепнула молодая женщина и пожала руку мужа.

— И я коротко сказал, что здоровье жены и сына требуют моего присутствия. И прибавил, что весь прошлый год плавал в Средиземном…

— А он?

— Ответил, что мои доводы не заслуживают уважения… И так… так скверно искривил свой беззубый рот в улыбку и колко сказал: «Такой чувствительный семьянин не должен быть моряком. Раз служите — должны плавать. Немедленно примите корвет и с богом!..» И некоторые из присутствующих тихо захихикали. Хотели подслужиться. Есть ведь подлецы!

Виктор Иванович поморщился точно от боли и продолжал.

— И ведь адмирал прав… Да, прав!

— Ты его еще оправдываешь?

— Да, родная моя. Ведь с тех пор, как я привязался к тебе, море перестало быть для меня прежним… Служба не захватывает больше… Меня манит берег… к тебе… Я знаю, что такое счастье… И как министр сказал, так хоть в ту же минуту подал бы в отставку.

— Так что ж?..

— А где сейчас найдем место? Чем будем пока жить? И не дали бы отставки… Еще, пожалуй, отдали бы под суд… Неповиновение начальству… Исключили бы со службы…

И взволнованным, виноватым голосом Виктор Иванович вдруг прибавил:

— Виноват я перед тобой, Вера. Должен был раньше выйти в отставку… Тогда бы…

— Что ты говоришь, Витя?.. Ты, хороший, избаловавший меня счастьем, виноват передо мной?! — перебила Вера Николаевна.

И, едва сдерживая рыдания, глядела на мужа прелестными большими и грустными глазами, полными бесконечно благодарной любви беззаветно преданной, но не влюбленной женщины.

Виктор Иванович благоговейно поцеловал ее руку и восторженно промолвил:

— Золотое ты сердце… А я все-таки виноват… «Слишком чувствительный семьянин для флотского офицера»!

Загарин пробовал улыбнуться. Но вместо улыбки вышла какая-то гримаса.

И он продолжал:

— Ушел от адмирала, и блеснула надежда. Извозчика и — к Путинцеву. Знал, что он в Петербурге… Знаю, что бесшабашный карьерист, без правил, только что выскочил, адмирал и влюбленный в себя… Любимец министра… А все-таки, думаю, товарищ… Стоит только доложить адмиралу, и меня вызволит…

— Не люблю я Путинцева! — вдруг возмущенно воскликнула Вера Николаевна, обыкновенно очень снисходительная к людям.

И лицо ее залилось румянцем.

— Хлыщ… Женатый Дон-Жуан… И еще хвастает победами… То-то и не любишь Путинцева.