Наперегонки с луной - Стейси Ли
Боже, как вкусно запахло омлетом! И в животе урчит… Быстро одеваюсь, хватаю котенка и выползаю из палатки.
Франческа что-то помешивает в котелке, напевая себе под нос. На малярной тележке стоит ваза с нежными ирисами. За ней лежат два новых ящика. На них — мешки. Каждый подписан: «Овсяные хлопья», «Курага», «Вяленое мясо». Еще есть несколько бутылок молока и пива. Американская армия! Наконец-то они добрались и до нас!
Франческа широко улыбается мне. Я иду к ней, но меня перехватывает директриса Крауч.
— Доброе утро, мисс Вонг, — говорит она своим привычным командным голосом. — Я хочу поговорить с вами.
А-Шук приветственно кивает мне.
— Да, мэм.
Я закидываю котенка в палатку к бостонским сестрам и возвращаюсь к кострищу, где А-Шук помогает директрисе подняться. Может, Франческа рассказала ей о наших планах, и сейчас будет очередная показательная порка?
Директриса хватает меня за руку своими цепкими пальцами:
— Давайте пройдемся.
С этими словами она тащит меня к выходу из лагеря. Из нашей палатки на миг показываются две головы — Кэти и Хэрри. Они сочувственно смотрят в мою сторону, словно сейчас меня четвертуют. Директриса бросает на них гневный взгляд — и головы девочек исчезают.
— Как вы себя чувствуете? — спрашиваю я.
Дыхание у нее ровное, и взгляд ясный.
— Не прикидывайтесь невинной овечкой, мисс Вонг. Я в курсе того, что вы со мной сделали.
Я оглядываюсь на А-Шука, который задумчиво смотрит на огонь. Это он рассказал ей про пиявок? Я шумно сглатываю.
— Мы с доктором Ганном довольно обстоятельно поговорили о состоянии моего здоровья.
— Да?
— Да! То, что вы сделали, бесцеремонно, и у меня есть полное право сердиться на вас.
Я пытаюсь понять ход мысли директрисы по выражению ее лица. На фоне ее бледноватой кожи четко выделяются брови, форма которых выражает вечное несогласие, а также квадратные скулы. Зрачки сужены до маленьких точек, что беспокоит меня больше всего — это первый признак негодования. Она словно постоянно мечет молнии во все стороны. Директриса молчит, поэтому я спрашиваю:
— И вы сердитесь на меня?
— Вообще-то… — Она делает долгую паузу. От напряжения у меня на лбу выступает пот. — Вообще-то нет. Я чувствую себя сейчас так хорошо, как никогда раньше. Не могу не признать: от одной мысли о том, что я пила чай с толчеными морскими коньками, меня все еще мутит, и хорошо, что вы мне не сказали о составе чая — иначе я просто вылила бы его. Закройте рот, мисс Вонг! Вы же не рыба!
Я закрываю рот. Никогда не знаешь, чего ожидать от А-Шука.
Все это время мы наматываем круги вокруг нашего лагеря. Тут нельзя и шагу ступить, чтобы не наткнуться на палатку или дерево.
На одной из скамеек сидит мужчина и щелкает семечки. Директриса смотрит на него, приподняв бровь. Тот вскакивает как ошпаренный, смахивает шелуху своей кепкой и убегает.
Директриса осторожно присаживается на скамейку и вопросительно смотрит на меня:
— Вам что, особое приглашение нужно? Садитесь!
Я делаю как мне велено.
— Я хочу поговорить с вами о ваших перспективах, — начинает она, сложив руки на коленях. — У других девочек есть семьи, куда они могут вернуться. У вас же…
— Отец приедет за мной, или я найду его сама.
Директриса явно злится, что я перебила ее, но слушает.
— В любом случае со мной все будет хорошо.
Директриса склоняет голову набок — и ее лицо в этом ракурсе напоминает мне полную луну. Как интересно: в зависимости от ракурса можно разглядеть те или иные детали, которые раньше не были так очевидны. Например, родинку на ее мочке или то, что она на самом деле очень хрупкая.
— Жертвы уже исчисляются тысячами. Мы должны придумать что-то на тот случай, если ваш отец не придет за вами.
Я закусываю губу. Бог не может быть таким жестоким. Или… Но мама же не предсказывала смерть отца!
— Нет! — отрезаю я. — Он обязательно найдет меня!
— Вполне возможно. Но мы не можем знать этого наверняка. Мы можем надеяться на лучшее, но готовиться надо всегда к худшему. Вы же довольно практичная. Очень упрямая, но практичная. Вы должны просчитать все варианты. — Ее голос дрожит. И я уже представляю себе отца под руинами здания или растоптанного паникующей толпой. Картины одна ужаснее другой. Мне становится не но себе.
Директриса снова что то говорит. Собираюсь с силами и вслушиваюсь.
— …определенные незаурядные способности, поэтому и хочу предложить вам вот что: мать оставила мне дом в Сан-Матео. Если он устоял, вы могли бы жить там со мной до тех пор, пока колледж Святой Клары не будет отстроен заново. Я говорю это со всей серьезностью и ответственностью. Я же не такая злыдня, какой иногда кажусь. — Она искоса смотрит на меня. — А уж колледж будет восстановлен, чего бы мне это ни стоило.
— Вы так добры, мэм, — медленно произношу я. — Но я не нуждаюсь в благотворительности. — У меня в ушах все еще звенят те гадости, что она наговорила мне вчера, перед тем как ее чуть не хватил удар.
Она вздыхает:
— Не в моих правилах извиняться — я редко ошибаюсь. — Она смотрит в небо, как бы ожидая возражений от Всевышнего. Но их нет. — Однако я полагаю, что сейчас должна сделать исключение. За то, что я так порицала вас, простите меня! — Уж очень тихо она это говорит, еле слышно. И она тут же продолжает: — В свое оправдание могу сказать, что у вас действительно есть склонность отрицать все правила. Склонность, граничащая с нездоровым пристрастием. И это в совокупности с… — она подбирает слова, смотря мне прямо в лицо, — …полным отсутствием чувства самосохранения. Я и действительно считала, что вчерашняя вечеринка погубит нас всех: и вас, и тех, кто, на горе себе, хочет с вами дружить. Я говорила грубо, но с добрыми намерениями.
Это извинение, конечно, далеко от того, каким я его себе представляла, но так как я понимаю, что оно, скорее всего, не повторится никогда, я принимаю его, как принимают неожиданно попавшийся кусок мяса в рисовой каше. Человек не спрашивает, откуда оно, а просто съедает его.
— В любом случае это не будет благотворительностью с моей
