Хелла - Алена Махонинова
Этими одинокими и опечаленными, потерянными людьми, болезненно осознающими свое изгойство в новом мире, Платонов населил весь роман – роман, задуманный, вероятно, чтобы воспеть современный мегаполис будущего. Таковым является не только вневойсковик Комягин – непосредственный представитель дореволюционного мира, который, накрывшись с головой одеялом, лежит на дощатом полу в своей комнате и ждет, когда же он наконец умрет. Таковы и те, кто стремится активно участвовать в жизни этого нового мира. Таков городской землеустроитель Божко, который переписывается с эсперантистами по всему миру и призывает их без колебаний присоединиться к социализму. Таков механик Сарториус, отказавшийся от многообещающей карьеры, а потом – и от собственной личности, чтобы попробовать, каково это – жить, как кто-то другой. Таков хирург Самбикин, который ищет вечную жизнь в мертвом теле, человеческую душу – в пустоте кишок среди непереваренной пищи и кала. Наконец, такова и Москва, в которую безнадежно влюблены все мужские персонажи. И это не город, а Москва Ивановна Честнова – энергичная, неистовая и бесстрашная женщина, получившая свое имя в детском доме в честь новой столицы. Конечно, она символ этого города. Парит над ним в вышине с парашютом, спускается глубоко под землю, и я в этой связи припоминаю риторический вопрос из романа Вайля: «Разве закон может помешать девушке стать героиней?» Это слова из хвалебного пассажа о строительстве московского метро, в котором радостно принимают участие все жители и гости столицы. Однако Москва Андрея Платонова в шахте метрополитена лишится ноги. Впрочем, прыжок с парашютом тоже закончился для нее катастрофой: Москва в воздухе решила закурить, и парашют моментально вспыхнул.
Неудивительно, что сопротивление материала произвело детонирующий эффект. Взрыв разметал в прах все добрые помыслы. И мне в связи с этим взрывом вспоминается очередной отрывок из стихотворения Яна Сатуновского под номером 58:
Как будто всеми десятью пальцами
по стеклу,
так
душераздирающей своей фальшью
ты, музыка Москвы,
ты, мучающая слух музыка Москвы!
Сопротивление материала в «Москве-границе» Вайля кажется не столь радикальным по сравнению с романом Платонова. Может быть, потому, что герои Вайля никогда не были такими наивными мечтателями, меланхолично, со стеклянными взорами жадно уставившимися в день завтрашний, в то время как сами безнадежно застряли во вчерашнем или даже в позавчерашнем. Совсем не обязательно, что они шагали в первых рядах того самого ноябрьского парада, но уж точно не в последних. Расхождение между их первоначальным энтузиазмом и последующим разочарованием все же не было таким ощутимым. И то и другое они принимали как данность. Может, не смиренно, но послушно, даже бесстрастно. Вайль вообще скуп на эмоции.
И вот поэтому сопротивление материала в его прозе скорее сдержанное и неуверенное, как нечаянный вопрос подруги Ри, в конце романа вдруг задумавшейся над тем, куда же все время исчезают их общие знакомые: «Или это потому, что мы живем в Москве?»
причина смерти
что мы жили на свете
и непосредственная
причина смерти
это что мы жили в Москве —
прокричала бы я ей в ответ лаконичными стихами Всеволода Некрасова, стихами 1974 года, которые часто мысленно повторяю в переводе на чешский, но понимаю, что никакого ответа она от меня не ждет.
Однако вовсе не Иржи Вайль проиграл в сражении между ожиданиями и реальностью, а его критики. Это их представления сильно пошатнулись при знакомстве с его романом. Вайль прежде всего добросовестно задокументировал само сопротивление материала: как он булькает внутри, бурлит и кипит. Как он закономерно претворяется в жизнь. Он уловил это всегдашнее противоречие во всем, включая сам город, который впоследствии стал и моим городом, моим домом. Поэтому этот текст запал мне в душу, врезался в память, засел в моей голове, когда я читала его на исходе осени 2012 года. Энтузиазм затихающей революции белых ленточек с самого начала нес в себе семена разочарования, но я на какое-то время дала себя увлечь, как и многие другие.
Случилось это задолго до того, как из-за образа героини романа с именем-вскриком Ри начала проступать реальная женщина – женщина с собственными текстами, чью историю жизни я упорно пытаюсь воссоздать, но никаких фрагментов и осколков у меня нет, а есть только крохи, сор и пыль. И это все, из чего я строю свое повествование.
Юлиус Фучик, Юлик, с которым Вайль ходил по московским кафе в европейском стиле, свою разгромную рецензию на «Москву-границу» сразу же начинает с того, что это роман с ключом, где за персонажами скрываются реальные личности, и происходящие события тоже реальные. Фучик это понимает и подчеркивает, что разоблачать прототипы не обязательно. Наивных и падких на сенсации читателей он просит воздержаться от подобных попыток и гневных криков: «Ведь все было не так!» Однако сам он коварно раскрывает одного из героев – главного, Яна Фишера, за личностью которого довольно явно угадывается сам автор. И следом Фучик обвиняет его в нехудожественном, а значит и неуместном манипулировании реальностью, в фальсификации ее с одной-единственной целью – грубо ее оклеветать, как досужая сплетница на коммунальной кухне. Свою разгромную критическую рецензию он так и назовет – «Роман-сплетня о Москве». Правда, писал он это будто бы по требованию Клемента Готвальда, тогдашнего председателя Коммунистической партии Чехословакии, в обмен на спасение Вайля в Москве в 1935 году. И Вайль об этой сделке должен был знать.
Загадку личностей двух других персонажей, и на сей раз без всяких закулисных игр, приоткрыло предисловие ко второму изданию «Москвы-границы». Их имена и судьбы были указаны не совсем верно. Там говорилось о Ри и ее муже Роберте. Говорилось о них, что это Хелла Галас и инженер Фишл. Говорилось, что она дочь фабриканта из города Простеев и первая любовь поэта Иржи Волькера, вышедшая замуж за специалиста Фишла и последовавшая за ним в Москву. Говорилось, что позже супруги попали в жернова московских политических процессов и что роман Вайля решил судьбу обоих. Говорилось, что их обоих расстреляли.
Сведения, трагично дополняющие дебютный
