Хелла - Алена Махонинова
То, что мешало мне убежать, лежало вне области неоспоримых достижений и успехов, которые Вайль описывает с таким трогательным вниманием, в том числе и в личных письмах своим пражским друзьям. С оглядкой на цензуру? С надеждой, даже верой? Например, в сочельник 1933-го он пишет Вацлаву Каплицкому: «Москва теперь – город процветающий. Здесь всё есть. <…> Великолепные кафе, настоящий черный кофе, и вкусы меняются к лучшему, и ткани, мир вокруг подымается на глазах. Люди учатся, получают образование, словно с ума посходили». А 30 октября 1934 года в письме к Ярославе Вондрачковой это еще более развернуто: «Гуляем по Москве с Юлой Фучиком и каждый день поражаемся темпам цивилизации в городе. Заходим в кафе „Пушкин“ на Тверской, вполне европейское, где, представь себе, стоят баухаусовские стулья, настоящий мокко стоит 2 рубля, а уютно здесь так же, как и в „Метро“. А ведь это уже второе кафе европейского типа в Москве, первым был „Красный мак“. И еще одна вещь – всюду продают кофе. Дороговато немного – 9 рублей за 100 грамм, но это настоящий кофе, не суррогат. Или другой факт: вчера я купил себе отличную пижаму из натурального шелка за 35 рублей. Конечно, это все мелочи, но очень характерные. Факт в том, что благосостояние действительно растет. Я здесь уже больше года и все удивляюсь, как растет Москва, как люди здесь стали лучше одеваться, они становятся разборчивыми. И шляпы начинают носить, а о том, что галстуки теперь обязательны, ты уже наверняка читала. Вкусы оттачиваются, медленно вытесняя (тяжелая борьба!) безвкусные и крикливые вещи». Как будто сто граммов натурального кофе или ткань высшего качества и вправду способны поднять человека над тяготами повседневности. Возможно. Впрочем, вырваться из нее на короткое время он мог в одном из тех оазисов беззаботной жизни, которые с конца 1920-х повырастали в московских парках. Разумеется, Вайль включил их в топографию своего романа. Он намеревался писать обо всем позитивном, радостном и светлом. И вовсе не его вина, что материал неустанно упрямится, мечется, крутится и бунтует.
Вайль привел своих героев в место главной гордости города – в Парк культуры и отдыха имени Горького, расположенный на правом берегу Москвы-реки, за ее изгибом, ближе к центру, в сторону от Воробьевых гор, тогда там еще не высились ни Ломоносовский университет, ни трамплин. Герои изумляются тому, что в парке по заледенелым тропинкам носятся сияющие улыбками конькобежцы, выдыхая на морозе пар, что в натопленных павильонах кружатся в танце счастливые пары, едва переводя дух и выделывая коленца под заграничные ритмы и наступая друг другу на ноги. Сами герои при этом танцуют ловко и элегантно под звонкое перешептывание на опустевшей танцплощадке и срывают бурные овации. И, согревшись, даже разгорячившись, Ри по дороге домой принимает окончательное решение – покончить с внутренней борьбой против внешнего мира и стать его покорной частичкой, мертвой механической деталью. И от этого мимолетного счастья и звонкого смеха в зимнем парке у меня снова лишь мороз по коже.
Наивный энтузиазм того времени, когда я впервые прочла роман Вайля, как ни странно, брал начало там же – в московских парках. Начиная с весны 2011 года с большой помпой велась их грандиозная реконструкция и модернизация. А уже летом в парке Горького на набережной Москвы-реки снова танцевали благопристойное танго и озорной линди-хоп, по асфальтовым дорожкам колесили велосипедисты, пешеходы ели сливочное мороженное в бумажной упаковке, точь-в-точь как в детстве, и запивали его золотистым лимонадом с мыльным вкусом. Зимой там, на самом большом в Европе, согласно рекламе, катке с искусственным льдом, снова гоняли конькобежцы с улыбками от уха до уха. Но в воздухе уже носилось нечто, и не только пар от дыхания на морозе, но и опасение, что с новой популярностью городских парков постепенно вернется то, от чего они должны были в свое время давать убежище, от чего они должны были незаметно отвлечь внимание. «Москва 30-х годов была городом страшным», – писал Варлам Шаламов, имея в виду прежде всего голод, а также начинающиеся репрессии и повсеместный страх.
А я тем не менее, глядя на легкие конструкции деревянных киосков и павильоны скандинавского типа, на ретротележки с мороженым, столы для пинг-понга и шахматные доски, гамаки и парусиновые шезлонги, лишь непроизвольно вздохнула: «Как прекрасна Москва… Как прекрасна Москва, какой удивительный город».
И по спине у меня опять пробежал холодок.
Близость Москвы Иржи Вайля ощущается через непрестанное напряжение. Нескончаемый озноб. Он не проходит. От него невозможно избавиться. Никакими средствами. Не заговорить словами похвалы и восторга. Ни длинным перечислением, как Вайль в своих письмах, различного рода достижений и позитивных результатов. Каждая подмеченная деталь, каждая описанная ситуация как бы с самого начала содержала в себе конфликт, некую себе противоположность или даже отрицание. Все вертится, упирается, сопротивляется. Материал постоянно грозит обернуться бунтом – беспощадным и кровавым. Угрожает любому, кто к нему приблизится. Ведь сопротивлялся он и советскому гражданину Андрею Платонову, который всего на год старше Вайля и в романе «Счастливая Москва» запечатлел советский мегаполис начала 1930-х – как раз того же периода, что и в книге Вайля.
Платонов наблюдает за своим любимым городом, каждую минуту растущим в будущее, и пишет, что город был взволнован работой, отрекся от себя и брел вперед с неузнаваемым и молодым лицом. Книга задумывалась как дань уважения городу, пролетарской Москве, возможно, это был социальный заказ. В 1933 году в советской печати развернулась кампания в защиту обойденного вниманием центра страны. Редактор еженедельника «Литературная газета» от 11 июля того же года жаловался: «Но почему же читатели не знают этого замечательного города, в который съезжаются люди всего мира, пытаясь понять, что же такое эта красная Москва <…>. Тот, кто любит живую жизнь, не может не любить Москвы. Тот писатель, который хочет знать нашу действительность, не может не жить жизнью московских большевиков, московских пролетариев. <…> Тема Москвы – это тема боевой перестройки, тема международного звучания, тема мировой революции».
Платонов, неоднократно отвергаемый критиками, включая и «первого читателя страны», ухватился за эту тему, даже подписал договор с издательством и должен был предоставить готовый текст в начале 1934 года. Но постоянно отодвигал сроки – может быть, потому, что в новый, гудящий праздничной энергией мир настойчиво протискивались обломки и осколки мира старого, пока в результате они не заполонили его собой весь. Это будто бы те же самые обломки и осколки, которые Иржи Вайль в «Москве-границе» поместил в самый конец
