Курорт - Антон Секисов

Расправившись с первой порцией оливье, Митя поднялся к себе за пледом и по дороге обратно столкнулся с Ренатом. Тот курил, облокотившись на хлипкую перекладину лестницы. На нем была потертая мотоциклетная куртка. Ренат произнес: «Здарова, порнобарон». Он был единственным немосквичом в их компании, единственным, кто служил, причем несколько лет, контрактником и даже участвовал в боевых действиях в Сирии. Митя дважды спрашивал, убивал ли кого-то Ренат, и оба раза тот отвечал «нет», сопровождая ответ улыбкой. В ней не чувствовалось чего-то вроде скрытого ужаса или нестерпимой боли. Но все равно Мите было не по себе, когда он видел эту улыбку, абсолютно бесстрастную. Бесстрастность природы, прорастающей сквозь руины.

В юности Ренат был футбольным хулиганом, и он любил вспоминать этот период. За время жизни в К. Ренат рассказал Мите десятки вариаций одной и той же истории: как он всю ночь ехал на автобусе или поезде в другой город, чтобы подраться на улице с незнакомцами. Ну а что еще было делать на окраине Череповца? На память о тех временах у Рената во лбу осталась титановая пластина.

На Новый год у Рената оказалась припасена особенная история. Его друзья детства промышляли мелкими кражами, обчищали машины. Ренат же никогда не искал легких путей. У него был живой нестандартный ум инноватора. И Ренат решил, что займет нишу, которая совершенно пустует: будет вырывать золотые зубы одиноким старухам, гуляющим по ночам. Для этого он приобрел клещи в строительном магазине, рассчитывая окупить это вложение уже в первый день. Но оказалось, в плане имелись изъяны: найти старух, одиноко гуляющих по ночам, было не так уж и просто. И далеко не факт, что у таких старух имеются золотые зубы. Кажется, ему так и не удалось ограбить ни одну старуху, и в итоге он ненадолго сел за банальную магазинную кражу.

– Вот таким дураком я был в юности, – с легкой улыбкой подытожил Ренат. – Не знаю, что бы со мной стало, если б не армия.

Сейчас Ренат работал экспертом по финансовому урегулированию (еще эта вакансия иногда называется так: «специалист по работе с просроченной задолженностью»), то есть звонил незнакомцу по телефону и угрожал отрубить пальцы его дочери и скормить своему воображаемому псу. Это была парт-тайм-работа.

Они постояли пару минут в молчании под козырьком, а потом из квартиры Паши и Стаса раздались крики. Судя по всему, дело шло к бою курантов.

* * *

Соседи договорились, что не будут включать новогоднее обращение. Они ели салат в полутьме и слушали дождь, который стучал по карнизу. Шум дождя создавал определенный уют.

Стас предложил Мите бонг[2], но тот помотал головой. От травы с Митей случалось что-то вроде экзистенциального кризиса: в голове начинали крутиться вопросы о том, кто он такой и в чем смысл жизни. «Мир – это иллюзия. У меня нет личности» – подобные мысли бесконечно бежали по кругу в течение долгих минут или даже часов. Остальные сделали по затяжке.

На экране появился знакомый с детства мужчина, показавшийся Мите слегка нездоровым, с болезненно-желтым и напряженным лицом. Возникло ощущение, что из-под костюма мужчины выпирает бронежилет, а может, некий инструмент медицинского назначения. Он стоял на фоне людей в военной форме, мужчин и женщин. По всей видимости, задача этих людей была в том, чтобы рождать в зрителях чувство неловкости.

Человек произносил фразы, в которых то ли не было содержания, то ли оно ускользало от Мити. Но Мите казалось, что он говорил нечто сердитое и в конце все же поздравил страну с наступающим Новым годом. Было ясно, что ничего хорошего этот год не сулит. Настроение у соседей немного улучшилось. Им пришла в голову одна на всех мысль: «Как хорошо, что я сейчас не там».

Книжка «ГУЛАГ» Эпплбаум переместилась с журнального столика на прикроватную тумбочку. Стас вспомнил о ней, уплетая салат оливье и заедая его куском неизвестно откуда возникшего хачапури. Митя попросил кусок и себе.

– Люблю хачапури с яйцом, – сообщил Ренат. – Как они называются? По-мегрельски?

– В ГУЛАГе хачапури не подавали, – заметил Стас. – Хлеб если и доставался, то только такой, который нужно распиливать. Заключенные часто питались гнилушками, корой или мхом.

– Это ужасно.

– Суп из рыбьих хвостов почитался за главное лакомство.

– Рыбный суп – мерзость, – сообщил Паша.

– Ни дня без хачапури не проживу, – пригрозил неизвестно кому Стас.

Около часа пришли Дима и Настя. Оказалось, они смотрели обращение президента Беларуси. К нему они питали особое уважение, потому что он не вводил ковидных ограничений, то есть мужественно сопротивлялся западному концлагерю, требовавшему всеобщей чипизации и «намордникизации», как выразился Дима (произнес без запинки, с улыбкой). В отличие от других президентов, демонстративно враждебных к Западу, но все же недостаточно храбрых для настоящего демарша.

Чуть позже соседи вышли на улицу поглядеть на море. Никто из них еще никогда не смотрел на море в новогоднюю ночь. Но море скрылось в туманной дымке. Кто-то взрывал салюты во тьме. Стас вдруг заговорил о мировой трагедии, жертвами которой стали в том числе и они, релоканты. О разрушениях, о мире, который безвозвратно потерян. И о вирусе варварства и кровожадности, который, вероятно, в нас не изживаем.

Никто на это не отвечал, только Дима вдруг остановился и демонстративно сплюнул длинной слюной под ноги. Стас не заметил или сделал вид, и какое-то время соседи еще побродили по набережной под его печальное бормотание.

Обратно уже еле брели, как будто туман вытянул из них все силы. И тут Дима неожиданно заявил:

– Вы мыслите просто как одноклеточные. Идет битва цивилизаций: Вода против Суши. И не участвовать в ней – как минимум подло. Я вот уже давно бы ушел на фронт, если бы Настя меня отпустила.

Настя пожала плечами. Всем видом она выражала полное равнодушие. Она как будто бы сообщала: «Да пожалуйста, иди хоть сейчас».

– Знаю, что не отпустит, – напирал Дима. – Это сейчас она такая как будто бы хладнокровная. А в последний момент бросится в ноги и заревет. Женщины.

– Это да, – со вздохом отозвался Ренат.

– Представляю себе эту тягостную картину, – продолжал Дима.

Участники торжества были явно не готовы к новому витку этого разговора, слишком устали, чтобы даже просто осмыслить эту ситуацию и уж тем более – вступить в спор. Тем не менее расходиться никто не собирался – все чего-то ждали, неизвестно чего.

Незаметно покинув компанию, Митя поднялся к себе. Открыл бутылку кефира и принялся его медленно пить, глядя в окно, туда, где за туманом скрывалось море. Хотел было включить «Утиные истории», но передумал. Митя вдруг вспомнил, как в школьные годы, в очередной раз сидя перед телевизором и щелкая пультом, наткнулся на перестроечный фильм. Это был фильм про неказистого мужчину, который встречал Новый год в одиночестве. Там был кадр, где герой сидит за столом с бутылкой кефира и смотрит «Голубой огонек». От этого тусклого кадра веяло такой бесприютностью, что маленький Митя заплакал. И вот теперь он стал этим мужчиной. Митя почувствовал, как нарастает отчаяние, и позволил ему себя захватить.

* * *

Всю ночь Мите снилась андрогинная девушка с зелеными волосами, водившая на поводке сиба-ину. Они шли по крышам домов, легко перепрыгивая с одной на другую. Сиба-ину улыбался и плутовато подмигивал Мите, суля какое-то запретное удовольствие.

Митя проснулся раньше обычного. Во рту был сладковатый железный привкус. Оторвав лицо от подушки, он увидел пятнышки крови. По всей вероятности, она шла из носа. Митя отправился в ванную, попытался включить воду, но кран тарахтел вхолостую, и Митя умылся водой из пятилитровой бутылки под раковиной. Вода отключалась раз или два в неделю.

«Новый год – новое начало», – задумался Митя.

Новый год начался с сообщения Оли: «Тебя ждет сюрприз».

Может, ее взломали? Сюрприз – слово, чуждое ее лексикону, и явление, чуждое ее прагматичной натуре. Оля стремилась свести непредсказуемости к минимуму. На все праздники у нее был заготовлен вишлист с ранжированием подарков от почти бесполезных к жизненно важным. На день рождения она подарила Мите визит к гастроэнтерологу и УЗИ. Подарок оказался неактуальным: в тот же день Митя подарил себе медицинскую страховку на год, но не успел ею воспользоваться.

Митя – ипохондрик, но его ипохондрия небеспочвенна. Кажется,