Курорт - Антон Секисов

вечерам, и, увы, по ночам) заунывное кантри, живет в том же «Гранд форчуне». Он носит клетчатое пальто, раздувшееся, утратившее форму из-за дождей. Яша тоже много гуляет по набережной вопреки непогоде: бледный, потерянный, он двигается бессознательно, как носимый ветром пакет. Сотни таких же бледных, потерянных «хороших русских» ежедневно бродят по улицам городка, но их маршруты никогда не пересекаются. Каждой улице – по своему бледному и потерянному «хорошему русскому», который ищет приличный кофе навынос.

У Яши добрый поблекший взгляд, рассеянная улыбка, лицо мягкое, гладкое, как у ученика младших классов. Пространство и время были как будто не вполне властны над ним: он скользит между мирами, существует, так сказать, на пороге. Вероятно, он и не подозревает, какой сейчас год. На его фоне Митя чувствует себя глубоко укорененным в реальности человеком, и ему нравится проводить время с Яшей, обмениваться ничего не значащими словами, утверждая себя в реальном мире.

Блуждая по привычной локации, Яша все время стремится открыть для себя новые заведения, как в компьютерной игре, где нужно собрать все спрятанные артефакты на карте. Он почему-то вбил себе в голову, что самые лучшие и недорогие закусочные работают без вывески в каких-то неприметных подвалах, недоступных туристам. Поэтому Яша вторгается в помещения, в которые ни один здравомыслящий человек никогда не заглянет. Например, в какой-то стремный подвал с запыленным окном, через которое можно увидеть группу хмурых мужчин, сгрудившихся в темной комнатке. У них на столах даже нет еды! «О, должно быть, это какое-то интересное место!» Яша уверенно заходит и спустя секунд пять возвращается на улицу со сконфуженным выражением лица.

Яша – музыкант, актер, художник и писатель. Он говорит тихо и вкрадчиво. Подолгу простаивает у холодильных камер в сетевых супермаркетах, гипнотизируя упаковки с пельменями. Он ждет, когда кто-нибудь пройдет мимо, и тогда он спросил бы: не знаете, какие пельмени самые вкусные? Почему-то все очень смущаются и никто не отвечает на этот вопрос.

Яша сбежал из России не по своей воле: мама буквально насильно вытолкала его за границу, когда нашла в почтовом ящике повестку из военкомата. Сделала ремонт в его студии в Петербурге и сдала приветливой паре мигрантов из Кыргызстана. Раз в месяц она прилежно переводит на карту всю сумму. Эта сумма устраивает Яшу не в полной мере: он ворчит на маму, что она сдала квартиру слишком дешево.

Уже года три Яша пишет, по собственному определению, обыкновенный русский роман. Его герой, как и Яша в недавнем прошлом, занимается скучной офисной работой, презирает начальника и пятидневную рабочую неделю, напивается по вечерам и безуспешно пытается найти девушку в приложении для знакомств. Яша рассчитывает, что такая коллизия отзовется в сердцах у многих. По замыслу это роман в стиле Довлатова, Миллера и Лимонова. «Если бы этот роман писали Лимонов с Генри Миллером, а редактировал Довлатов», – резюмировал он.

– Что ж, хорошо, – благожелательно реагирует Митя, не читавший ни того, ни другого, ни третьего.

* * *

Мите пришло сообщение. Он был уверен, что там очередной дикпик от Филипа, сорока лет, но сообщение было от Оли. «Ну как ты, мой сахарный?» – Оля так его иногда называла. Вообще-то прозвище Сахарный Мите придумал Олин отец, Павел Петрович. Однажды Павел Петрович подслушал их спор: Оля просила сходить в магазин, а на улице был снегопад, и Митя идти не хотел. Оля сказала: «Не сахарный – не развалишься». Митя парировал: «А может, и сахарный». С тех пор и приклеилось: Сахарный.

Митя ответил не думая: «Очень скучаю». И сразу же заскучал, да так сильно, что захотелось заплакать, написать сразу много ласковых слов и заискивающих комплиментов. Наверное, Оле бы в этой дыре не понравилось – она равнодушна к морю и не смогла бы прожить без доставочных сервисов. Но можно было бы переехать в Тбилиси, это почти мегаполис. Митю в К. особо ничего не держало.

– Приезжай хоть ненадолго, – написал Митя.

– Слишком много работы. Но я тоже скучаю. Вчера о тебе вспоминали с Лерой.

Лера – ее лучшая подруга – манерная и пафосная, с явно завышенной самооценкой. Она работает в букмекерской конторе, то есть практически напрямую на Сатану. Позвала их однажды в какую-то элитную реберную. Всячески давала понять, что приглашает, хвасталась огромной зарплатой, но, когда принесли счет, не пошевелилась, пришлось Мите платить. Что хорошего Оля с Лерой могли вспомнить о нем, оказавшись наедине? Разве что тот случай, когда он отдал четверть зарплаты за ребра.

* * *

По выходным Митя слонялся по городу с утра и до вечера, ритмично вдыхал и выдыхал воздух по совету качков Рената и Димы. Но нечто тяжелое, мрачное клубилось в мозгу. Вокруг были только серость и влажные пустые пространства в тумане. С неба вечно сочилось. Иногда можно было заметить размытые призрачные фигуры, растворявшиеся и возникавшие вновь. Вероятно, здесь, в Колхиде, во время зимних сезонов древние греки черпали вдохновение, чтобы описать свой тоскливый Аид. Митя и сам ощущал себя бестелесным, скользящим в каком-то условном пространстве: просто тень в загробном мире язычников. А дома было уютно, тепло, продукция студии Диснея ждала своего часа. Но дома категорически не сиделось.

* * *

Еще одна пара жильцов, с которыми Митя регулярно общался, – Стас и Паша. Оба айтишники, оба светловолосые и в очках, один невысокий, а второй очень высокий. Стас любил одеваться ярко и современно: пурпурные вельветовые брюки и оранжевый свитшот «Кархарт» (всё оверсайз), серьги в ушах, много браслетов, каких-то веревочек вокруг шеи, как у хиппи шестидесятых, при этом лицо уставшего, слегка запустившего себя бюрократа.

А вот Паша мог бы сыграть главную роль у Рифеншталь: блондин с прямым носом и небесно-голубыми глазами, высоколобый, надменный. Паша все время мотался между К. и Тбилиси, где у него было второе жилье и, вероятно, вторая жизнь. Он разговаривал мало, и голос его всегда чуть поскрипывал, как старая дверь. Стас с утра и до вечера сидел в кресле-качалке, иногда – с нелепой деревянной трубкой в зубах. Читал он одну и ту же книгу: «ГУЛАГ» Эпплбаум.

* * *

Во всех апартаментах было чересчур влажно, но жилье Стаса и Паши казалось как будто сотканным из испарений и мглы. Видимость была как в туманный день на болоте. На стене у них висел узбекский ковер, а на столике стоял узбекский сервиз. Перед тем как переехать в Грузию, Стас и Паша провели около месяца в Узбекистане. Потратили на билеты в Ташкент по полмиллиона рублей. Осели потом в Бухаре на какое-то время. Этот период оставил в их жизни глубокий след, по крайней мере в вопросах эстетики. Паша не любил говорить, но если уж заговаривал, то чаще всего о коврах. Об огромных ковровых гипермаркетах, по которым они часами слонялись, живя в Бухаре.

В Бухаре ковры вешают посреди улицы вместо баннеров, режут ножницами на асфальте, продавцы лежат на коврах у дверей. «Заходи, брат, у меня очень много ковров». Повсюду шатались так называемые уклонисты: бледные и подавленные мужчины в шортах выше колен. Они искали обменники, салоны связи, продуктовые магазины, но вокруг были только ковры. «Заходи, брат, тебе нужен ковер». Не у всех местных жителей имеется паспорт, но у хороших ковров он есть. Паша и Стас жили там в квартире без света и кухни, но зато на полу был огромный ковер.

В какой-то момент Паша что-то почувствовал. Шел по улице и вдруг захотел погладить, прижаться к ковру, выставленному на продажу. Лечь, завернувшись в ковер. Ковер – это уют, покой, безопасность, но вместе с тем статус. Паша мечтал, что, когда все уляжется, он соберет небольшую коллекцию узбекских ковров с паспортами.

Стас же больше любил вспоминать о верблюдах. Сказочные животные, пасущиеся вдоль дорог с непринужденным видом, наравне с банальными козами и коровами. Однажды на заправке к Стасу обратился небритый мужчина с невероятно мощной грудной клеткой. Воровато оглянувшись по сторонам, он предложил верблюда. «Тысяча долларов», – сообщил он. Верблюды умны. Ты покупаешь транспорт и лучшего друга: терпеливого, честного. Нет ничего теплее верблюжьего меха. Нет ничего вкуснее верблюжьего молока. Мясо верблюда – самое нежное. На верблюде ты