Юрий Тынянов - Пушкин и его современники

Стиху:

...гроба тайны роковые

соответствуют такие записи "Словаря", как "Смерть", "Бессмертие", "Внезапная смерть", "Жизнь" (Стерн) и т. д.

Любопытно, что абстрактная пара - "Судьба и жизнь" - заменили собою в этом пересчете, в строфе XVI, конкретную, но нецензурную формулу черновика: "Царей судьба":

И предрассудки вековые, И тайны гроба роковые, Царей судьба - в свою чреду Все подвергалось их суду. [38]

Сравнить хотя бы такие статьи "Словаря", как: "Александр Благословенный", "Александр тиран Фереской", "Наружные знаки царской власти"; "Филипп I король Испанский", "Филипп II и Карл V", "Вильгельм I принц Оранский".

В XVII строфе - страсти:

Но чаще занимали страсти Умы пустынников моих...

Это тоже отголосок реальных лицейских "споров и размышлений".

Ср. в "Словаре" статью "Страсти":

"Нет ни одной страсти без примеси другой: царствующая переплетается с множеством второстепенных". Вейсс.

"Самые опасные страсти для молодости - упрямство и леность, для юношества - любовь и тщеславие, для зрелого возраста - честолюбие и мстительность, для старости - скупость и себялюбие. Благороднейшая страсть для всех возрастов - сострадание". Вейсс.

Это - конец обширной статьи Вейсса "О страстях". Приводим главные ее положения:

"Токмо шесть главных побудительных причин возбуждают страсти простого народа: страх, ненависть, своевольствие, скупость, чувственность и фанатизм: редко высшие сих побуждений им управляют. - Большая часть великих перемен относится к сим главным причинам, всегда украшаемым благовидными предлогами набожности, любви к отечеству или к славе. - Но приведя чернь в движение, средства к управлению оной подлежат большим затруднениям; ибо ежели легко в ней возбуждать страсти, то весьма трудно ею руководствовать, особливо же соделывать ее намерения и предприятия постоянными". *

* Там же, стр. 116-117.

"Токмо в терзаниях беспокойного сердца, в отражении противоборствующих страстей, в стремлении пылкого характера или в ужасах меланхолии душа разверзается или, так сказать, исторгается из своего недра, разрушает все узы предрассудков и примера и, возникая превыше обыкновенной сферы, парит над оною, пролагая себе новые пути. - Каждый герой был сначала энтузиастом или несчастливым; но мудрый нечувствительно соединяет преимущества обоих сих характеров, и те же самые знания. коими одолжены мы волнению страстей, служат ему впоследствии к порабощению оных и к доставлению себе того спокойствия, которым хладнокровный человек без старания наслаждается.

Сие самое исступление воспламеняло рвением Регула, Деция и Винкельрида принесть себя в жертву отечеству. Оно составляет свойство великих душ, коих малодушные энтузиастами называют. .." *

"...Трудно обуздать те страсти, коих источник зависит от устроения тела человеческого, как, например, любовь, приводящую кровь в волнение и затмевающую рассудок; или леность, ослабляющая все пружины деятельности". **

* Вейсс. Основания или существенные правила философии, политики и нравственности, стр. 120-121.

** Там же, стр. 123.

В статье о страстях прославлен, таким образом, энтузиазм и "сильные страсти". Если вспомнить, что Кюхельбекер в теории высокой поэзии - вслед за Лонгином и Батте - объявляет энтузиазм, восторг главной действующей творческой силой поэзии, станут ясны точки соприкосновения литературной теории Грибоедова и Кюхельбекера 20-х годов с "гражданскою" теорией. Вызывало ли на размышления и споры описание "общих страстей" или характеристика "частных страстей" (любви, лености), апология страстей у Вейсса, разумеется, запомнилась Пушкину.

Между тем конец XVI строфы посвящен литературным спорам Ленского и Онегина:

Поэт в жару своих сужденийЧитал, забывшись, между тем,Отрывки северных поэм,И снисходительный Евгений,Хоть их не много понимал,Прилежно юноше внимал.

Что такое "северные поэмы", которых не понимал Онегин?

Ответ мы найдем опять-таки в лицейских спорах об эпосе; вспомним, что еще в лицее Кюхельбекер изучает особо внимательно Камоэнса, Мильтона (по учебникам), Мессиаду в оригинале, что у него есть следы знакомства с Шапеленом и раннего изучения Шихматова.

Один из первых эпических опытов, написанных в легком роде conte "Бову" 1815 г., Пушкин начинает с полемического вступления, направленного именно против старых эпиков и против попыток их воскрешения:

Часто, часто я беседовалС болтуном страны Эллинския,И не смел осиплым голосомС Шапеленом и с РифматовымВоспевать героев севера.Несравненного ВиргилияЯ читал и перечитывал,Не стараясь подражать емуВ нежных чувствах и гармонии.Разбирал я немца КлопштокаИ не мог понять премудрого;Не хотел я воспевать, как он;Я хочу, чтоб меня понялиВсе, от мала до великого.За Мильтоном и КамоэнсомОпасался я без крыл парить:Не дерзал в стихах бессмысленныхХерувимов жарить пушками... И т. д.

Верный взглядам Буало, Вольтера и Лагарпа на "высокие, но варварские" поэмы, Пушкин уже в лицее выработал основную номенклатуру и основные возражения против старых эпиков; северные поэмы - это поэмы, в которых воспеваются северные герои, поэмы Шапелена, Шихматова ("La pucelle", "Петр Великий"); а затем - поэмы северных поэтов - эпос Мильтона, Клопштока. Обвинение в "бессмысленности", непонятности, в недоступности языка высокого эпоса остались те же.

И здесь Ленский в поэме ведет беседы с Онегиным на острые темы бесед Кюхельбекера с Пушкиным.

После IX строфы следовали четыре строфы, посвященные "певцам слепого наслажденья". Быть может, они вычеркнуты, потому что и противоположное направление представлено в темах того же жанра - элегии. Элегические темы Ленского (за исключением темы "священных друзей") тоже не таковы, чтобы на них склонил свой взгляд

...праведник изнеможденный,На казнь неправдой осужденный... [39]

Но это объясняется тем, что в 1823 г. для Пушкина еще был жив облик Кюхельбекера-элегика; еще только шел разговор о новом "грибоедовском" направлении поэзии, казавшемся старым друзьям скоропреходящим увлечением. Разговор шел не о враждебных жанрах - они еще не выяснились, - а о самом направлении поэзии. Ленский - элегик и остается им на всем протяжении поэмы. В IV главе он даже дает повод к прямой защите элегия, прямой полемике против статьи Кюхельбекера 1824 г. "О направлении поэзии" (строфы XXXII-XXXIII):

Но тише! Слышишь? Критик строгийПовелевает сбросить намЭлегии венок убогий...

В следующей строфе XXXIV, впрочем, иронически указывается:

Поклонник славы и свободы, В волненьи бурных дум своих, Владимир и писал бы оды, Да Ольга не читала их.

Мне приходилось отмечать, [40] что в "стихах Ленского" нашло пародическое отражение несколько явлений одного круга, что здесь и воспоминание о двух стихах Рылеева ("Богдан Хмельницкий"), особо запомнившихся ему:

Куда лишь в полдень проникал,Скользя по водам, луч денницы [41]

(сравнить:

Блеснет заутра луч денницыИ заиграет яркий день;),

что припомнилось здесь и послание Кюхельбекера по поводу "Кавказского пленника":

И не далек быть может час,Когда при черном входе гробаИссякнет нашей жизни ключ,Когда погаснет свет денницы,Крылатый бледный блеск зарницы,В осеннем небе хладный луч.

Кстати, это послание, полученное Пушкиным во время написания I главы, при всей иронии адресата отразилось еще и на строфе XLV главы I "Евгения Онегина":

Страстей игру мы знали оба; Томила жизнь обоих нас; В обоих сердца жар угас; Обоих ожидала злоба Слепой Фортуны и людей.

Сравнить "Послание" Кюхельбекера, обращение к Пушкину: Одной постигнуты судьбою, Мы оба бросили тот свет Где мы равно терзались оба, Где клевета, любовь и злоба Разлучили обоих нас...

Есть общее со "стихами Ленского" также и в стихотворении Кюхельбекера "Пробуждение" ("Соревнователь просвещения и благотворения", 1820, № 2, стр. 197):

...Что несешь мне, день грядущий?Отцвели мои цветы;Слышу голое вас зовущий,Вас, души моей мечты!...Но не ты ль, любовь святая,Мне хранителем дана!Так лети ж, мечта златая,Увядай, моя весна!

В Ленском не только затронут круг литературных вопросов. В чертах геpоя, в главном сюжетном пункте, катастрофе - дуэли - можно проследить конкретные черты: а главное - в романе отчетливо указан путь, по которому должен был пойти высокий поэт. Из конкретных черт можно указать фразу Ленского: