Нет причины для тревоги - Зиновий Зиник

с форшмаком, а гомосексуальные бордели с парадом лейб-гусаров перед Букингемским дворцом. Что за околесицу, спрашивают меня, я стал нести в эфире? Про родину, кровь и почву, Бога и народ? Интересуются, не продался ли я новому российскому политбюро и его олигархам с их православно-церковными скрепами? И почему я так часто вещаю из Москвы? Меня постоянно слышат на волнах «Радио России» и «Эхо Москвы». Я что, репатриировался на свою историческую родину?

Я, естественно, был в шоке. Я опроверг все эти абсурдные предположения. В каких бы эфирах и эмпиреях ни витал мой ум, географически я до сих проживаю в том же городе Лондоне, где прожил сорок лет моей жизни – с тех пор как меня, двадцатилетнего юношу, эта небезызвестная радиовещательная Корпорация выписала из эмигрантского Парижа. Но эта радиостанция больше не моя. И я – не я, в ее эфире. Никакой околесицы я больше не несу, поскольку меня из этой околесицы устранили. Корпорация может, конечно, запускать мои старые записи. Но в этих старых радиолентах – триумф той же парадоксальности, анархизма и иронии, что и создали мне – моему голосу – легендарную репутацию. Моего живого голоса – в эфире живьем – больше не могло быть в эфире. Поскольку голос этот я потерял.

За несколько месяцев до моего увольнения я потерял голос во всех смыслах. Я молча подписал соглашение между мной и Корпорацией в лице Норы Блантик об уходе по собственному желанию с финансовой компенсацией. Мне заткнули деньгами рот. Мне голос был, но я его смиренно заглушил. С меня взяли обещание не распространяться на эту тему. Сейчас я распространяюсь на эту тему в письменном виде, потому что тюрьма освобождает: я не могу выйти в эфир за тюремными стенами, но мой ум свободен от каких-либо глушилок. Трудности у меня не с мозгами, а с горлом: я потерял голос в буквальном смысле. Это, конечно же, дало еще один козырь в руки Норы Блантик. Даже если бы я стал разоблачать во весь голос всю чушь, исторгнутую устами Норы Блантик, меня бы никто не услышал. Я открывал рот, но оттуда не исходило ни единого звука – я напоминал рыбу в аквариуме, шевелящую губами в воде, как полуграмотный, пытающийся прочесть трудную фразу в книге. Трудности с голосовыми связками возникли неожиданно и прогрессировали на глазах (то есть в ушах слушателей).

Я помню, что началось все с некоторой хрипотцы и сдавленности в горле. В тот четверг (я выходил в эфир по четвергам), в первую же паузу в радиопередаче, наша ассистентка побежала в столовую за горячим шоколадом (какао) для моего надорванного голоса. Шоколад не помог. Не помогли во время следующей радиосессии ни горячее молоко, ни хот-тодди – виски с горячей водой, медом и лимоном. Домашние рецепты включали, скажем, затыкание ушей на ночь и дыхательные упражнения над паром свежеотваренного картофеля. Все было бесполезно. Через несколько дней меня стали утешать тем, что слушатель на другом конце эфира может подумать, что у микрофона Том Уэйтс заговорил по-русски. Но эта иллюзия стала несостоятельной на новом этапе, когда вместо слов с хрипотцой в эфир стало вылетать шипение старой исцарапанной долгоиграющей пластинки или старого расстроенного радиоприемника – свист и отдельные слова между хрипом. В Москве пошли слухи, что российское правительство решило снова ввести глушение. Мне ничего не оставалось, как взять отпуск за собственный счет и обратиться за медицинским советом.

Выяснилось, что при нашем бесплатном медицинском обслуживании надо ждать около шести недель, чтобы попасть к специалисту по ухо-горло-носу (куда меня отправил мой районный врач). Я сделал небольшой подсчет своих доходов и понял, что минута моего голоса оплачивалась по тарифу в десять фунтов в минуту. Можете себе представить, сколько денег я начну терять каждый день, если мой голос не восстановится в срочном порядке. Я решил пожать от удивления плечами, махнуть рукой и посмотреть сквозь пальцы на бесплатное медицинское обслуживание. И отправился к частному врачу – специалисту по голосовым связкам на легендарной улице британских медиков Харли-стрит.

Не буду вас пугать ценами за визит, рентген, скан и последующие консультации. Мне вставили в ноздрю трубочку с кинокамерой размером с булавочную головку на конце для исследования моего горлового аппарата. То, что я увидел, показалось мне фотоснимком вагины в состоянии крайнего сексуального возбуждения. Поначалу психиатр следствия и прокуратуры, анализируя симптомы моего криминального поведения, пытался выяснить мой опыт орального секса в раннем возрасте и аспекты моей неопределенной сексуальной ориентации. Доктор Руби Стайн прописала мне сосалки-леденцы (все звезды оперы сосут эти леденцы, сказала она). Кроме того, мне было дано указание совершать дыхательные упражнения, используя коктейльную соломинку. Эта соломинка помогла мне так же, как некоторым утопающим. Я впал в серьезную депрессию. Тюремный психиатр до сих пор не может решить, все ли у меня в порядке с мозгами или крыша поехала. Сейчас я могу сказать, что крыша над головой у меня пока есть, хоть и тюремная. Крыша в свое время поехала не у меня, крыша поехала у моего безмозглого руководства, у этих бездарных кретинов, трусов и конформистов, держащихся за свое место в Корпорации.

В истории Шамиссо о человеке, продавшем свою тень дьяволу за бездонный кошелек с деньгами, герой пытается объяснить одному из встречных, что потерял тень, когда был в России. Его тень, мол, приморозило к земле, и он не смог ее отодрать. Я переиначил эту историю: я стал объяснять (насколько мне позволяли сиплые звуки моего голоса) своим знакомым, что потерял голос, как в историях с трубой барона Мюнхгаузена: когда я был в России, мой голос заморозился, прилип к родному небу (к небесам, а не к небу), и я вернулся обратно в Лондон безголосым. Это было чистое вранье, потому что в России, после моей эмиграции сорок лет назад, я больше не появлялся. Человека без голоса, как и без тени, все игнорируют. Какие бы умные мысли я ни высказывал, мои случайные собеседники повышали голос, как будто я слегка глуховат или несколько придурковат. Так разговаривают с иностранцем. В ответ из моего горла вылетало лишь ядовитое шипение. Человек без тени ищет мест, где туманы или сумеречный свет затемняют тот факт, что он не отбрасывает тени; точно так же и я стал посещать шумные пабы, где никто друг друга не слышит и не слушает из-за грохочущей музыки и поэтому все изъясняются жестами – голос не требуется. Я стал увлекаться спиртными напитками. Но трезвость ума я сохранял, несмотря ни на что.

Следователь постоянно возвращается к одному и тому же вопросу: почему во время встречи с моей будущей жертвой у