На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский

одно время начальник Барабанов. Вот он мужиком был справедливым, за перевыполнение плана давал дополнительный паек, — пояснил Рудольф. — Многие и одной нормы вытянуть не могли, а папашка еённый — по полторы нормы давал. Вот что зарабатывал, то и пересылал дочке. У нас тут своя почта работала. Надорвался мужик… Я Зинку и через реку с баржей переправлял на ту сторону, чтоб хоть попрощалась… А чтоб не заметили — песком ее присыпали. Вот такие дела, — Рудольф достал угли на совке, дал прикурить Тэранго, сам тоже задымил крупными клубами сизого дыма.

— Увижу скоро Зинаиду, — задумчиво произнес Тэранго.

— Иди ты?! — удивился Рудольф. — И где же?

— В тундре она живет. Все хорошо у нее. Замуж вышла за хорошего человека.

— Как в тундре? — ошалело посмотрел на собеседника Рудольф. — За кого замуж?

— Муж ее — дальний родственник мой, хороший человек, оленевод, — гордо произнес Тэранго.

Рудольф примолк, не зная, как себя повести: «в тундре», «в чуме», «оленевод»… Как же она со своим южным голубым небом, о котором как-то рассказывала ему, со своими грезами о колыбели своей, о деревне в белом яблоневом цвету? Он помнит, как плакала молоденькая девчушка у него на ладони — она их называла Панкиными. Тундра, чум, оленевод… Он посмотрел сурово из-под бровей на Тэранго. И тот уловил его тревогу.

— Не беспокойся, ей тепло там. У нее заботливый муж, я его с малых, вот таких, — Тэранго, улыбнувшись, показал рукой, — лет знаю.

Помягчело лицо Рудольфа, усы приподнялись углами, оголив крепкие зубы.

— Ну что ж. Люди живут и в тундре… А рядом с любимым человеком… Русские говорят: с любимым рай и в шалаше.

— Сам не русский, что ли?

— Не русский — немец я, но русский немец. Мы спокон веку на Алтае жили — и ничего, ладили со всеми, а тут с этой войной… Каждый немец — враг… Вот меня за происхождение-то и взяли, — поведал о своей горемычной жизни Рудольф.

— Да… и тебе досталось… Ты вот сказал, что с милым и в шалаше — рай. Знаю такую поговорку, только чум — это не шалаш, это дом для ненца.

Рудольфу показалось, что в голосе Тэранго прозвучала укоризна.

— Я не хотел обидеть… Передай от меня поклон низкий Зинаиде. Боже, Дева Мария, — и он перекрестился католическим крестом, — даруй ей счастье. Она заслужила его.

— Как же мне сказать-то, от кого поклон? Забыть могу, имя у тебя необычное…

— Скажешь, от Квазимодо. Такая кликуха была у меня на зоне. Она по имени да по фамилии меня и не знает… Нас тут по именам не звали — все по кличкам да по номерам. Так вот…

— Шибко кличка мудреная, забуду…

— А ты ей про ладошки расскажи, вот она и вспомнит. Про папкины ладошки. Вот эти, — и он раскрыл свои огромные лопаты. — Она как заскучает, закручинится… Молоденькая же. Че ей там было — чуть за восемнадцать… Заплачет, затоскует… — голос Рудольфа низко забасил, смахнул он слезу ладонью своей, лопатой, — вот она ляжет мне на ладошку и все повторяет: «Папкина ладошка, папкина ладошка…»

Минул еще день. Отлежалась, отогрелась Аннушка, снова зазвенел ее голос, нежный и чистый, словно ручей с прозрачной хрустальной водой. Повеселела Акулина. Разговорился Галактион. От Сергея ни на шаг не отходит, по третьему уже кругу рассказывает, как антибиотики вылечили его брата, как пускали луч солнца в ноздрю, как обряд совершали хантыйский и сквозь священную лиственницу протягивали рубашку больного. Который раз благодарит «начальника».

— Пасипа, — говорит он, немножко смягчая некоторые согласные, — однако, антибиотик помог. Пасипа, Сережа, ты хороший человек.

— А может, солнечный луч, а может, жертвенный олень помог, — возражает Сергей, специально раззадоривая старика.

— Правильно говоришь, начальник, но когда душа истончается так, что человек по ту сторону заглянул, то лишнего тут ничего не бывает. А антибиотик — это лекарство крепкое, — все же настаивает Галактион.

— Понимаю, — говорит Сергей уже серьезно, — когда родной человек болеет — за соломинку хватаешься…

— Да, так русские говорят. У нас говорят — за кочку… Я вот что хотел спросить, — после небольшой передышки в разговоре спросил Галактион и смолк в нерешительности, посмотрев на Сергея.

— Так спрашивай, — подбодрил его начальник партии.

— Паровозы ездили по той дороге, что строили? Наши говорят, что видели паровоз недалеко от реки.

— Нет, Галактион, не ездили паровозы. Дорогу так и не закончили. Бросили эту затею. Поняли, что невозможно сейчас такую дорогу построить. Нет такой техники, да и технических решений многих проблем пока не существует, чтобы в условиях вечной мерзлоты железную дорогу построить можно было бы, — начал Сергей погружаться в науку, потом спохватился: — Нет, не ездили… А тот паровоз баржей притащили…

— Значит, никакой пользы от этой железной дороги нет. Зря, значит, работали люди, зря землю потревожили…

— Получается, что зря, никакой пользы от нее нет. Хотя, — Сергей вдруг оживился, блеснув озорными глазами, — какая-то польза есть: Рудольф на этих рельсах иногда гвозди выпрямляет…

— Да-а-а… гвозди, говоришь, выпрямляет? — Галактион, не понимая, как реагировать на сказанное начальником, пыхтит папиросой.

Вечером Тэранго улегся удобно на полатях, подбив под голову толстенный тулуп, перечитывая свежие, неделю назад привезенные для сейсмиков газеты.

— Очки все же купил, — иронично заметил Сергей.

— Двое, — не отрываясь от газеты, ответил Тэранго: ему хотелось подчеркнуть свою практичность.

— Кто бы сомневался, — подхватил разговор Дамир. — Зря, что ли, за тысячу верст мотался? — он откровенно рассмеялся.

— Нет, не зря мотался, — ответил Тэранго серьезно, — много повидал, людей много хороших встретил.

Распахнулась широко дверь, ворвалась Аннушка, впуская клубы морозного воздуха.

— А на улице луна вот такая, — и она очертила круг, сколько позволяли разведенные в разные стороны руки.

— О, кстати о луне. Где наш телескоп? — вдруг оживился Юлий Семенович.

— Ну предположим — не наш, а Васькин, — возразил Дамир.

— Да… Василия, — как-то понизил голос Юлий Семенович. — Вася привез телескоп из Москвы, — пояснил он. — Два года таскал его за собой по всей тайге, а так ни разу в него не глянул. А, давайте на луну посмотрим, — предложил он.

Тэранго напружинился. Ему снова на ум пришел луноход, который остановился из-за того, что разрядилась солнечная батарея.

Тэранго долго рассматривал в телескоп огромную луну. Были видны какие-то темные пятна, кратеры, горные массивы, как пытался объяснить Юлий Семенович. Каждую черточку, полоску Тэранго хотел объяснить следами, оставленными луноходом или американскими астронавтами. Высказал свое мнение вслух, сошлись с Юлием Семеновичем на том, что невозможно в телескоп рассмотреть какие-то следы, оставленные человеком.

Он уступил телескоп Аннушке, восторгам которой не было конца. Еще долго Юлий Семенович рассказывал