На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский
Все это время, пока священнодействовал Тэранго, его уста что-то шептали. «Неужели он наши молитвы знает?» — подумал Сергей, недоуменно искоса поглядывая на Тэранго. Потом он обвел присутствовавших взглядом, ворочая белками удивленных глаз. Все стояли так, как обычно стоят на молитве: приспустив долу взор, неподвижно. Лица его друзей выражали покорность и душевный покой, готовность к священнодейству. И вдруг его осенила странная догадка: они молятся — губы каждого что-то произносили. Нет, это было не просто беззвучное шевеление губами. Помещение начало наполняться гулом, но гулом мерным и приглушенным, тихим и богообразным, приятным для слуха.
Каждый читал свою молитву. И где?! В гулаговском бараке! Да, очищенном ненецким обрядом окуривания, но в бараке! Сергей перекрестился. Перекрестились Акулина и Анна. Рудольф тоже осенил себя крестом, но католическим, и Сергей заметил это.
«Отче наш, Иже еси на небесех!» — шептал Сергей.
До его слуха долетали отдельные слова, произносимые Рудольфом: «Христос, помилуй! Господи, помилуй! Восхваляем Тебя…» Лицо Рудольфа, большое, с тяжелым квадратным подбородком, казавшееся обычно страшным и беспощадным, выражало сейчас сосредоточенную благочестивость и даже мягкость. Изливавшийся из его уст беспрерывным тихим рокотанием бархатистый бас разбавлял напевную священную песню Тэранго и, дополняя низкой тональностью чуть высоковато взявшего молитвенное зачинание талмуда Юлия Семеновича Лифшица, будто задавал тон молитвенному пению. Пением в полном смысле назвать это тихое воркование было нельзя, но то, что этот басовитый гул, стоящий в бараке, возносящийся к Богу, богам ли, не мог быть неприятным для высшего разума, было несомненным.
Юлий Семенович никого не видел, ничего не ощущал, он полностью погрузился в молитву. Молился он, повернувшись немного боком, так, что ни с кем не мог пересечься взглядом. Он не видел никого, и его лицо было скрыто от других. Его голова покачивалась в полупоклонах: «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, даровавший нам жизнь и поддерживающий ее в нас, и давший нам дожить до этого дня. Властелин всех миров и Владыка владык…»
Тэранго, покорно склонив голову, стоял перед самой свечой, освещавшей небольшую православную иконку Божьей Матери. Небольшая иконка отражала свет, притягивая взоры молящихся. Глаза Тэранго поблескивали в колеблющемся пламени разгоревшейся свечи. Обращаясь к своим богам, он просил защиты всем: и друзьям сейсмикам, и Акулине, и Анне, и другу Галактиону…
Небесная птица — огня дух и дух солнца,
Твой полет над стадами оленьими,
Над реками и тундрой ягельной.
Седой старик поставил свет луны на ладонь свою…
Семь лестниц ведут к тебе
За спиной земли, за спиной воды,
За синими тучами, которые показываются
За небом недостижимым,
За когтем месяца из чистого золота,
В седьмое небо ведущим…
Свеча, возвышаясь над маленькой иконкой, горела ярко, освещая покорные судьбе и божественному провидению лица, стену с ободранными обоями, плакат, наклеенный на полупростенок: «Выполнение пятого пятилетнего плана явится крупным шагом вперед по пути развития от социализма к коммунизму»; выше его, под самым потолком, красовался лозунг: «Труд в СССР является делом чести, делом славы, делом доблести и геройства».
Вдруг все затихли, образовалась тишина.
— Садитесь за стол, — твердо и даже повелительно сказал Тэранго, — отведайте мяса жертвенного оленя.
Тэранго своим острым ножом стал нарезать мороженую оленину, уже немного подтаявшую и от этого ложившуюся на деревянную доску ровными красно-розовыми стружками.
— Сырое, что ли, мясо есть? — недоуменно спросил молодой и потому невыдержанный Дамир.
— Сырое, — коротко ответил Тэранго и, взяв рукой мясную стружку, макнул в соль, присыпал перцем, положил в рот. Так он будто показал, как правильно есть мясо жертвенного оленя.
Первым взял оленину Юлий Семенович, в точности повторив Тэранго.
— А это вкусно, я раньше уже имел счастье пробовать мясо оленя в виде строганины, так что рекомендую.
Сергей заметил, как пристально смотрит на него Тэранго, будто хочет о чем-то спросить. И действительно, Тэранго дал знак ему рукой, сказал тихо, чтобы не нарушать трапезу:
— Я спросить у тебя хотел, Сергей, — Тэранго вышел из-за стола.
Сергей тоже встал. Они подошли к печке, сели на низкие чураки, которые всегда соседствовали с чугункой.
— У тебя есть еще то лекарство, что…
— Антибиотики? — перебил Сергей своего друга.
— Да, антибиотики.
— Есть, — он широко улыбнулся. — Ты, дружище, пока тут шаманил, кое-что пропустил: Анюту Семеныч уже осмотрел и дал ей лекарства. Ничего опасного у нее нет — обыкновенная ангина, и, конечно, девочка очень устала.
— Ангина? Я знаю, ангина лечится, — глаза Тэранго подернулись слезой, голос задрожал, и, захватив трубку, он вышел на улицу.
XIX
Рано утром Тэранго проснулся от так знакомого потрескивания разгорающихся дров. Он подошел к печке, сел рядом с Рудольфом, уставился в полуприкрытую дверцу.
— Сейчас разгорится, — тихо сказал Рудольф.
— Разгорится, — согласился Тэранго. — Ты вчера сказал, что работал на этой стройке, — продолжил он, набивая трубку табаком. Он вдруг задержал взгляд на табакерке, а заметив, что Рудольф тоже рассматривает ее, пояснил: — Это мне Акулина сшила.
— Красивый орнамент, — Рудольф тронул табакерку пальцами.
— Да, мне тоже нравится, это орнамент ее рода, а род ее ведет свой след от хантов. На реке Вах ее род. Слыхал о такой реке?
— Нет, — признался Рудольф.
— Есть такая река, где живут очень хорошие люди. Я тебя вот о чем хотел спросить… Работала на этой стройке такая женщина, ее Зинаидой зовут.
— Зинка, казачка? — вскрикнул медлительный Рудольф. — Как не знать? Знал я ее. У нас одна Зинка была. Пожалуй, самая младшая из всех. Другую, может, и не направили б сюда в таком возрасте; но она старше своих лет выглядела — высокая, статная, щеки румяные, кость широкая. Отец ее тоже здоровый мужик… был… — голос Рудольфа осекся.
— Умер он на стройке? — спросил Тэранго.
— Откуда ты знаешь? — оживился Рудольф. — Где Зина, скажи, отец?! Я же ее, как родную дочь, оберегал от шпаны всякой. Ох! Тут такие чудики были, что не приведи Господи! Тут же всех смешали — и политических, и уголовников. Не одному зеку харю до блеску начистил за нее. А папка еённый по ту сторону реки работал на нашей же стройке. Бывало, то колбаски, то тушенки пришлет. У нас паек «дэ пэ» давали, дополнительный то бишь. «Барабановскими колбасками» мы его прозвали. Был у нас в
