Сначала женщины и дети - Алина Грабовски

нельзя. А вот в случае с суицидом можно провести с детишками разъяснительные мероприятия. Но у Люси было так много планов! Могут ли у суицидников быть амбиции? Помимо попыток покинуть этот мир? Можно ли хотеть жить и умереть одновременно? Это не взаимоисключающие понятия, хотя в конце концов одно пересиливает другое.

– Оно того не стоит. Оливия – кучка комплексов в пальто, вот она кто. С такой-то мамашкой.

Джейн смеется и в шутку тычет меня кулаком в плечо.

– Знаешь, а мы еще успеем потерять девственность.

– О господи. – Закатываю глаза и прижимаюсь к ней; она дрожит от смеха. – Да, после того как мы съели пять тарелок пасты в самой маленькой квартире Проспект-Хайтс, самое время расконсервироваться. – Тут она начинает хохотать и не может отдышаться, обмахивает лицо рукой и хватает воздух ртом. – Значит, у вас ничего не было? – спрашиваю я; ее смех придает мне смелости.

Она качает головой.

– Он струсил, – говорит она и икает. Через пару секунд успокаивается и вытирает рукавом глаза. – А я бы согласилась. Точно говорю. – Она утыкается подбородком мне в плечо. – А ты кого бы выбрала? Я даже не знаю, какие парни тебе нравятся.

Я чувствую тяжесть в груди и раздумываю, говорить ей или нет.

– Я уже не девственница. Наврала Люси, чтобы ее не расстраивать.

Джейн на секунду замолкает; я чувствую, как меняется ее мнение обо мне.

– Правда?

– Да. Сама понимаешь. Никто не хочет быть последней.

– Да.

Мы стоим, прижавшись друг к другу, но я чувствую, что между нами выросла стена, и не знаю, как теперь ее разрушить.

– Не спросишь, кто он? – наконец спрашиваю я.

Она отстраняется и искоса смотрит на меня.

– Никто, – отвечает она. – Верно?

– Да. – Я и забыла, что Джейн знает такое, чего не знала Люси. Чтобы понять человека, необязательно знать все его тайны.

Мы с Джейн спим на диване, укрывшись колючим марокканским одеялом, которое девушка Грэма достает из шкафа. Грэм больше со мной не разговаривает, лишь спрашивает, есть ли у меня зубная щетка, и я отвечаю «да».

Утром завтракаем йогуртом – девушка Грэма делает его сама в мультиварке, и на вкус он как грязь под ногтями. Джейн из вежливости доедает все, а я выливаю свою порцию в маленькое ведерко для компоста, когда все отворачиваются. Подружка Грэма моет пустые стеклянные баночки из-под йогурта и спрашивает, помочь ли нам добраться до вокзала. Я отвечаю, что мы справимся сами. Грэм сидит в комнате и даже не выходит попрощаться.

– Может, поговоришь с ним? – спрашивает Джейн, когда мы уже выходим в коридор и собираемся спускаться по лестнице.

– Нет. Надоело всегда мириться первой.

Приезжаю домой на несколько часов раньше папы. Машина на станции в Нэшквиттене так замерзла, что приходится соскребать лед ключами с двери, чтобы ее открыть. Я беспокоюсь, что машина не заведется, но Джейн говорит, что верит: все будет хорошо. И машина заводится. Мы забираемся в салон, дрожа от холода, жмемся друг к другу над приборной доской, чтобы согреться, и лампочки вспыхивают, как всегда.

– Видишь, как нам повезло! – восклицает она, а я думаю, расскажет ли она кому-нибудь о том, как мы провели эти выходные, и что это будет за история.

Дома Джейн садится в машину своей мамы, выезжает на улицу задним ходом и сигналит в ритм незнакомой песне, пока не заворачивает за угол. Так мы, собственно, и подружились: после похорон все пошли на поминки в «Цветную жемчужину» и ели лазанью и чесночный хлеб из подогретых металлических лотков. Я обалдела, что люди вообще могут есть, вышла и зашагала прочь от гавани к маленькой парковке в конце улицы, где все оставляют машины, прежде чем отправиться гулять по пустоши. На парковке не было автомобилей, кроме старенького «приуса», который неблагозвучно сигналил в ритм незнакомой мне песне. Когда я поравнялась с ним, Джейн опустила окно с водительской стороны и сказала: а я тебя знаю. Мы вместе ходим на английский.

Что ты делаешь? – спросила я.

С музыкой не так грустно, ответила она.

Разве это музыка?

Она рассмеялась. Да, инструмент у меня так себе. Узнаешь песню?

Нет.

«Где цветы». Садись, поставлю оригинал.

Этим мы и занимались весь день: катались на машине Джейн и слушали ее плейлист, похожий на музыку, которую слушают грустные отцы-одиночки, но я ей этого говорить не стала. Знаешь, что странно? – в какой-то момент спросила она. Что? – ответила я. Никто из моих знакомых раньше не умирал. Кроме бабушки. Я прижалась головой к стеклу и стала смотреть, как окно запотевает от моего дыхания. Да, сказала я. Из моих тоже.

Я захожу и тут же включаю все краны; ни в одном не замерзла вода, и впервые за восемь лет я возношу хвалу Господу. Потом устраиваю все так, будто я не уезжала: хожу по двору и оставляю следы на снегу, ставлю в посудомойку две миски и три тарелки, вешаю полотенце на полотенцесушитель в ванной.

Наступает вечер, и папа аккуратно подъезжает к дому, остерегаясь гололеда. Мама так гоняла по нашей улице, что соседи однажды просунули нам под дверь записку, где было сказано, что она «представляет опасность для проживающих на Элм-стрит». Через год установили лежачие полицейские, и мама чертыхалась, когда мы на них подпрыгивали: ей ни разу не пришло в голову снизить скорость. У-ху-у! – кричала Люси, когда ездила с нами, а мама поворачивалась ко мне и говорила: мне нравится эта девчонка.

Через три недели после смерти Люси мама мне позвонила. После того как она нас бросила, она присылала открытки на праздники и всегда подписывала их одинаково: надеюсь, мы скоро сможем поговорить. Но я никогда не отвечала. Она думала, что у меня есть на этот счет моральное предубеждение, что я не захочу говорить с ней из-за измены, из-за того, что она лгала и оставила нас. И действительно, мораль была на моей стороне. Но я не поэтому не хотела с ней говорить, а потому, что считала ее малодушной. Она так долго боялась заявить о своих потребностях, так долго тянула и ждала, что в конце концов отчаялась. Тогда ей пришлось всех нас обидеть, чтобы наконец получить желаемое.

Она позвонила мне на мобильный. Я сидела на кухне и делала алгебру. Папа еще не пришел, я открыла окна нараспашку, чтобы в дом проникал запах цветущей жимолости. Я слышала, что случилось, сказала она. Я ничего не ответила. Наверно, Грэм ей рассказал.

Потом она добавила: может, ты ко мне приедешь? У тебя будет своя