Московский бунт - Сергей Ермолов

того, что происходило на самом деле. Я перечитал на досуге свои записи, и пришёл к выводу, что не смог описать ситуации, которая сложилась. Что‑то непонятное, совсем непонятное творится.

Жара становится нестерпимой. Кажется, воздух спекается в легких. Один вдыхает то, что выдыхает другой.

Надо сосредоточиться. Я здесь не просто так, а по важному делу. Надо сосредоточиться.

Город остается прежним, но окружающий мир становится совсем другим.

Я чувствую, что происходит что‑то действительно важное, способное изменить весь ход моей тоскливо однообразной жизни. Я ненавидел себя и никак не могу понять, что нужно сделать, чтобы избавиться от этого чувства.

По крайней мере, ненависти не испытываю.

Я до боли сжимаю кулаки. Плотно прикрываю веки, пытаясь разобраться в хитросплетении собственных мыслей. Там таится нечто невообразимое.

–Все будет нормально.

Если повторять это достаточно часто, так и получится. Мой голос звучит весело, но на деле мне не до веселья. Напряжение не спадает.

Я зеваю. Привстаю на цыпочки. Кручу головой. Потягиваюсь. Что я здесь делаю? Что-то определенно происходит вокруг меня, и я не собираюсь просто стоять здесь. Они думают, что мы я так шутим. А что им еще думать?

Все лгут – из добрых побуждений, из жалости или из трусости. Размышлять всегда полезно. Это, может, и не самая сильная моя сторона, но стараться всё же надо. Мне все это кажется знакомым. Я думаю: как мало нужно, чтобы казаться другим. Но это еще ничего не значит. Ничто так не поддерживает моральный дух широких слоев населения во времена ограничения свобод, как демонстрация силы.

– Бояться не следует. Следует соблюдать осторожность.

 Я никогда раньше так не делал. Неприятное ощущение. Все происходящее слишком легко. Так легко, что я даже не знаю, радоваться этому или нет. Мне становится смешно.

Я начинаю получать удовольствие. Но они всегда побеждают.

3

К горлу подступает нервозность. Со сцены кто-то призывает всех заканчивать митинг и идти оппозиционным маршем на Центральный Избирательный Комитет. На моих глазах мирный протест превращается в революцию.

Меня охватывает непривычный, иррациональный страх; пульс учащается. Солдаты, большей частью юнцы, начинают размахивать длинными резиновыми дубинками.

– Эти разгонят, – говорит кто-то. – Обученные войска.

Хотя бы у кого-то из них есть здравый смысл.

Я начинаю оглядываться вокруг в поисках возможных угроз. При заходе за металлические ограждения я видел только полицейских, никаких отрядов особого назначения не было. Теперь в просветы между головами митингующих иногда можно заметить крыши автомобилей для перевозки заключенных. ОМОН уже близко. Его стянули в тот момент, когда толпа начала собираться за предназначенной для митинга территорией. Как охранники правопорядка могут отреагировать на призыв организаторов идти маршем на Центризбирком? Им явно это не нравится.

Полиция, встретившись с отказом повиноваться, в какой-то момент несколько растерялась, отшатнувшись назад. А толпа, между тем, заводится все больше.

–Отошли, народ, не надо к ментам лезть, – требует один с белой лентой, подталкивая людей в сторону. В драку никто лезть без повода не собирается. Тем более что стражи правопорядка ведут себя корректно – за руки никого не хватают, вежливо вещают в рупор и даже не пытаются никого разгонять.

– Похоже, мы их раздражаем, – замечает он.

«Спокойно, – напоминаю я себе. – Спокойно».

Как подобное могло произойти? Что все это значит?

– Вообще‑то все не так уж и страшно, как может показаться.

Стражи порядка начинают «сортировать» и выводить в сторону обычных москвичей, застрявших в толпе.

–Граждане прохожие! – раздается голос из громкоговорителя. Толстый полицейский расхаживает туда и сюда, обращаясь к митингующим. – Не толпимся! Проходим на тротуар!

ОМОН терпеливо оттесняет всех с проезжей части. Я вижу, что у некоторых мужчин на лицах написано четкое желание подраться.

Естественно, мне тяжело. Но я не боюсь и доказываю это.

– Граждане! Данная акция незаконная, все расходитесь! – предлагает полицейский, сидящий в машине. – Призываю всех мирно разойтись по домам! Повторяю: акция несанкционированная.

Призывы звучат на протяжении десяти минут. Кто-то кричит из толпы:

– Это площадь для народа!

–Не блокируйте проезжую часть! – продолжает переговоры полиция. – Отойдите на тротуар!

–Медленно реагируют, – бормочет стоявший рядом мужчина. – Люди уже полчаса вокруг площади по городу собираются и не реагирует никто.

Я пытаюсь сохранить ясность разума. В любой момент все может выйти из‑под контроля.

–Собралась толпа не по делу, – говорит кто-то. – Покричали и разошлись. Сейчас дойдут до ближайшего подземного спуска и по домам разъедутся.

– И все? – отвечают ему.

– А этого мало?

– И что, есть шансы?

– Вряд ли.

– Такое может быть только в России.

– Позор! Позор! Позор! Позор! – скандирует толпа, оглядываясь на полицейских. Те, молча, хмурятся в ответ.

Толпа становится плотнее. Тротуар перекрыт полицейскими фургонами. Многие люди проходят мимо, бросая опасливые взгляды на демонстрацию и спеша спрятаться. Другие, не стесняясь взглядов полиции, останавливаются и начинают снимать происходящее на камеры мобильных телефонов. Половина из них, тут же перестает это делать, когда сзади, на проезжей части начинают скапливаться полицейские в экипировке. Другая половина остается, вливаясь в толпу.

Окружающие меня про реакцию ОМОНа и полиции не думают вообще. Рядом в толпе стоит молодой мальчик с айфоном и табличкой «Я пытался предотвратить фальсификацию». Парень явно не спал вторые сутки. Его взгляд устремлен на сцену.

– Это наш город! – внезапно кричит парень почти истерично. Я ежусь, глядя на него.

Первые ряды двигаются с площади, отведенной для митинга только чтобы наткнуться на стену из тел. Полиция ведет себя корректно, особо прытких граждан берет под руки и возвращает обратно в строй, не давая прорваться на близлежащие улицы. Первое время я, находившийся в центре митинга, вообще не чувствую, что по краям площади что-то происходит, внутри толпы нет особого движения. Только когда ОМОН теснит людей назад, загоняя их в существующие границы площади, я чувствую давление.

Я ничего не могу изменить. Но должен попробовать.

Вот что пугает меня больше всего. Нельзя отмахиваться от факта, что я хотел быть частью всего этого и что я должен быть частью всего этого.

Что ж, думаю я, так тому и быть. Зачем тыкать в людей палкой, если нас уже и так загнали в клетку? Это неправда, что зло – абстрактное понятие. Зло всегда конкретно.

Обнаруживаю, что в голове бродят геройские мысли. Я съеживаюсь от нового чувства. Или наоборот – знакомого, но забытого. Что‑то внутри меня трепещет, грозя выскочить наружу. Оживает непонятный азарт.

Вывод напрашивается сам собой.

–Позор! Позор! Позор! Позор! – скандируют люди, стоящие в задних рядах. Те, кто оказались лицом к лицу с полицией молчат, не зная куда деваться.

Мимо меня протискивается все тот же усталый парень, в его руках больше нет бумажной таблички. Мальчик лезет вперед, расталкивая всех, кто стоит на его пути, неуклюже размахивая айфоном. «Он просто сумасшедший», отмечаю я про себя, когда парень теряется в толпе.

Справа, с площади внезапно потянулись полицейские. Я не понимаю, что провоцирует нашествие полиции: драки или участники акции.

–Уважаемые граждане! Собрание на площади